Войны - Шарлотта Жангра Страница 8

– Они станут как ты, первыми в классе?

– Возможно, Люка. Во всяком случае, я думаю, они станут свободными. Может быть, она пугает этих людей – свобода девочек.

Дани врезал несколько раз рюкзаком по школьной ограде, потом вышел на улицу, а я следовал за ним на расстоянии. Со спины у него был грустный вид, и мне это показалось странным. Я не знал, что питбуль может быть грустным. Это придало мне смелости, и я продолжал идти за ним, подходя все ближе. Он ведь ненамного больше меня. Просто всегда выглядит настороже, как дикий зверь, занятый выживанием.

Я догнал его у первого светофора. Остановился рядом, глубоко вдохнул и сказал:

– Хочешь подраться со мной?

– Ты слишком маленький. И вообще трус.

– Тогда мы можем подраться понарошку. Поиграть в войну. Мой отец…

– Что – твой отец?

– Он уехал в Афганистан. Он дозорный.

– А мой в тюрьме.

Мы в очередной раз все вчетвером смотрели телевизор, когда обрушилась новость. У диктора был серьезный и грустный голос.

Машина твоего полка взорвалась на пыльной дороге между базой и отдаленным форпостом. Это был отряд снабжения. Головной бронеавтомобиль. Самодельная бомба. Люди в машине все погибли, их тела сгорели, только шлемы остались целы.

Люка встал, прямой как стальной прут, сжав кулаки. Карина хихикнула, белая как мел, руки свисали по обе стороны тела. Матильда у меня на руках заплакала, сама не зная почему.

Имен не назвали.

– Мы бы уже знали, – с трудом проговорила Карина. – Журналистам не сообщают, не предупредив близких.

– Но они не назвали имен! – крикнул Люка. – Это может быть папа!

– Успокойся! Это не он! Это невозможно!

Карина взяла Матильду и убежала в свою комнату. Люка, все еще стоя, не переставал дрожать, сжатые кулаки побелели. Я повернулась к нему.

– Она права, в таких случаях офицер в сопровождении священника приходит домой. И семья сразу догадывается, что произошло. Они говорят тихими скорбными голосами. Жене становится плохо. Священник держит ее за руку и говорит о Боге… Ты же видишь, к нам в дверь никто не стучит.

Люка сел рядом со мной. Мы больше не разговаривали. Через некоторое время разошлись по своим комнатам. Я никак не могла сосредоточиться на задании по математике. Уснуть тоже не получалось.

Была уже глубокая ночь, когда Люка закричал. Я вскочила, побежала к нему в комнату. Он сидел в кровати, тараща глаза.

– Люка? Что с тобой?

– Мне приснился сон.

– Расскажи.

– Нет.

– Будешь дальше спать?

– Нет.

– Хочешь, почитаю тебе сказку?

– Да.

Я взяла наугад книгу с нижней полки. Это оказался твой любимый «Синий пес».

– Подвинься, – сказала я брату и юркнула к нему под одеяло.

Там было мокро.

– Ты очень испугался во сне. Вставай, сменим тебе простыни.

Он расплакался, твой большой малыш. Сквозь слезы он бормотал:

– Я хочу, чтобы время пошло вспять, чтобы самолет, который увез папу, приземлился хвостом вперед, чтобы автобус с солдатами ехал задом до военной базы. Я хочу, чтобы я, ты, Матильда, мама и он обнялись и стали гроздью, как люди, которые любят друг друга, и так бы и стояли, всегда.

Я не ответила брату, что в тот день, когда ты уезжал, мы не были гроздью. Я сменила простыни. Зверюга забрался к нам на кровать и положил голову Люке на живот, тот не противился. Я прочла историю про большую собаку-защитника до последней страницы, до последней фразы: «Я навсегда останусь с тобой».

Рано утром зазвонил телефон, я побежала, Люка следом. Карина все еще пряталась в своей комнате, и трубку подняла я. Мне было так страшно, Натан, ты не представляешь. Твой голос сквозь треск кричал: «Со мной все хорошо! Слышите? Со мной все хорошо!»

Я передала трубку Люке: «Меня не было в этой машине! Не беспокойтесь!»

Потом мы уснули как убитые и опоздали в школу.

Я помню, как в прошлом году папа и мама с малышкой приехали из больницы, мы все собрались в гостиной, и папа представил нам нашу сестренку Матильду. Мама улыбалась, усталая и счастливая одновременно. Она была красивая.

Потом Лоранс осторожно взяла Матильду, и я подошел ближе. Малышка поймала мой палец и сжала очень крепко, глядя мне прямо в глаза. Мое сердце растаяло, как шоколадка. Мы были тогда настоящей семьей, собравшейся вокруг нашего сокровища.

Натан, с тех пор как мы за тебя испугались, мне так хочется видеть тебя возвращающимся с пробежки каждое утро. Я скучаю по нашим зимним походам на лыжах по самым трудным и длинным тропам. Потом мы ходили есть хот-доги с жареной картошкой, Карине мы никогда не говорили про этот junkfood[5], это был наш секрет, и мы с Люкой засыпали в машине на обратном пути в город, с полными желудками и красными щеками.

Еще я вспоминаю – в последние пасхальные каникулы, помнишь? – как взобралась с тобой на ту металлическую башню. Наверху, на узенькой платформе, ты спросил меня, не передумала ли я прыгнуть на резинке. Я уже сама не знала, хочу ли. Тогда ты пристегнул мне ремни и ждал. Я вся дрожала и не могла посмотреть вниз. В конце концов, умирая от страха, я кивнула – мол, да – и нырнула вниз головой в пустоту, потому что знала, что никогда-никогда ты меня не бросишь, и я летела в воздухе до конца резинки, и отскакивала снова и снова, и была счастлива, и умирала от страха, всё вместе.

* * *

ты надел красивую форму, берет, ты взял вещмешок

и вышел в большую дверь

ты сел в самолет

и теперь

ты ушел воевать

туда, где камни, жара и песок

туда, где цветет мак

ты ушел побеждать свой страх

и тебя нельзя повидать

ты уехал туда

слал нам письма, звонил иногда

мы тебе отправляли нежность нашу в посылках, пахнувших тальком,

наши фото – три лица, три улыбки,

туда, где ты сидишь в блиндаже, уставясь во мрак,

сжав автомат в руках, преодолевая страх,

туда, где одни убийцы