Маленькие рассказы - Юрий Маркович Нагибин Страница 2

темень, — всюду видел он то, чего больше всего опасался, отправляясь в ночной свой путь. Всюду, зыбкие и несомненные, зрились очертания человеческих лиц; носы и подбородки, носы и рты, лбы и носы, короткие, длинные, горбатые, выпяченные и вдавленные, висели, лежали, торчали, выскакивали со всех сторон. Странно, Митя заранее был уверен, что вся обманная дневная простота обернется таким вот людским обличьем… «Почему же мне так страшно? — спрашивал себя мальчик. — Ну, пусть деревья — люди, я же догадывался об этом. А раз так, то и болото, и кочки, и кусты, и травы тоже должны быть людьми. Но ведь люди никогда не причиняли мне зла, они всегда были добрыми ко мне, почему же я должен бояться людей? — уговаривал он себя, весь сжавшись от щемящей тоски. — Не испугало же меня, когда я понял, что старая бабушка дачных хозяев только притворяется бабушкой, а на деле она полузасохшая ветла. Почему же так страшны мне сейчас эти человеческие лица, разве люди такие опасные?».

Долгий тоскливый вой раздался где-то неподалеку и, истончившись, замер на высокой, звенящей ноте. Митя решил было, что этот ужасный, раздирающий вопль вырвался из узкой щели болотного рта: вот теперь-то узнает он голоса этих сокрытых в природе человеческих существ! Но вой повторился совсем рядышком и открыл мальчику свое истинное происхождение.

— Собака Баскервилей! — прошептал Митя и лишился сознания.

Когда Митя очнулся, была та же ночь вокруг него и свет луны, серебристо-белый на болоте и зеленоватый в прозорах ветвей. Но что-то изменилось в просторе: не было больше ужаса, — кроткая печаль, тишина и одиночество.

«Так и умереть можно, — с обидой подумал мальчик, — и никто даже не проснется».

И он вспомнил собачий вой. Конечно, это была простая собака, уже несколько дней бродившая около дачи. Голодная, облезлая собака. «Наверное, бешеная», — сказал кто-то из дачников. Но Митя уже не боялся собак…

Луна высоко стояла на небе — большой, чуть помятый диск из какого-то легкого, сияющего, нездешнего металла. По ее глади то и дело скользили дымные обрывки облаков, и странно было, что они не марают ее светлого хрупкого тела. С болота тянуло теплом, недаром же вода в озерках всегда казалась Мите более теплой, чем в речке. На черных елочках, будто свечки, теплились засыпанные зеленой пыльцой молодые шишечки, травы стали мохнатыми от утренней росы. Надо было идти домой, но Митя медлил, ему жалко было оставлять этот тихий мир, в котором лишь у него одного билось сердце.

«А куда же девалась собака? — думал Митя. — Пусть бы и она была здесь. Зачем только она так воет, ведь за это ее и не любят. Говорят, этот вой сулит кому-то смерть. А здесь никого не было, кроме меня. Ерунда, маленькие не умирают».

Митя огляделся, словно ища подтверждения своей неумираемости, но в огромности и пустоте простора он не нашел ничего, что убедило бы его в том, что он будет жить. Напротив, казалось так легко перестать жить, даже без всякой причины, просто раствориться в этом сиянии, равнодушии, тишине. «Значит, я умру, — подумал мальчик. — Умру», — повторил он, пытаясь представить себе, что же это значит. Образ смерти был смутен, Митя понимал лишь одно: тогда не будет ни болота, ни сада, ни дачи, ни деревьев, ни луны, ничего не будет. Так вот что такое смерть! Это не его смерть, это смерть всего, что находится вокруг него, смерть мира.

Митю охватила острая жалость, не к себе, а ко всему сущему, что должно умереть вместе с ним. Он такой маленький и слабый, ему так трудно сохранить себя, неужели из-за него должны умереть деревья, забор, болото, лягушки, ветер? Нет, нет, он никогда не умрет хотя бы ради них…

Митя поднялся с земли, мимо его лица, задев щеку легким трепетаньем крыльев, пронеслось какое-то существо. Митя шарахнулся было, решив, что это летучая мышь. Но тут же понял, что ошибся: летучая мышь распарывает тьму с такой быстротой, что ее скорее угадываешь, чем видишь. А сейчас Митя успел разглядеть за частым трепетанием крыльев толстенькое, веретенообразное туловище. «Молочайный бражник!» — вспыхнула догадка, и Митя тут же увидел его. Большая ночная бабочка, сложив треугольником крылья, словно заусеница отшелушившейся коры, повисла на стволе молодой сосенки. Неуловимый ночной летун был в его руках, отныне коллекция Мити самая полная в мире! Митя уже чувствовал, как забьется, щекоча ладонь, накрытая рукою гигантская бабочка, как хрустнет под пальцами сухая головка, как раскроется серый конвертик надкрыльев, обнаруживая голубую шелковистую нежность нижних крылышек.

Но он не тронул молочайного бражника и только погладил мизинцем его вощеную спинку. Словно доверяя ему, бражник не сорвался в полет, сонно пошевелил усиками и переполз чуть выше. На своем коротком пути он задел спящего на том же ложе жука. Жук приподнял спинные роговицы, почесал одну о другую задние ножки и, не вступая в спор — места на всех хватит, — чуть подвинулся, да только неуклюже: толкнул в бок божью коровку. Та, в свой черед, кротко посторонилась, отдавив ножку своей соседке, какой-то длинной сухой козявке.

И вот сотни мелких существ лениво заворочались на стволе сосенки и снова улеглись. Митя с улыбкой наблюдал их сонную кутерьму, он даже не подозревал, что их здесь так много. Хоронятся, таятся, дурачки, днем столько силенок тратят, чтобы удрать от него, Мити, а сейчас нате — разлеглись себе во всей своей беззащитности…

— Спите спокойно, пока я живой, — сказал Митя жуку, коровке, длинной козявке и всем ночлежникам сосны. — Спи, — сказал он шмелю, под сонной тяжестью которого поникла чайная ромашка. А шмель, бедняга, так разоспался, что и не чуял, что висит вниз головой, на одной только ноге. — Спите и живите со мной вместе, — в последний раз сказал мальчик и побежал к даче.

2. Загадочные картинки

Это случилось через три-четыре дня после поступления Мити в школу. Классная руководительница сказала, что ученики должны пройти медицинское обследование в диспансере на Елоховской площади.

Митя встревожился: вдруг обследование покажет, что он не годится в школьники? Он был уже влюблен в школу: в изрезанные перочинными ножиками, испятнанные чернилами парты, в пронзительный, дребезжащий звонок, в строгое черное платье классной руководительницы с белым крахмальным отложным воротничком, в теплый, обшитый мехом ранец и даже в стойкий запах дезинфекции.

Он поделился с матерью своей тревогой.

— Чепуха! — сказала мать. — Там просто проверят твое здоровье, силу, ловкость, посмотрят, умный ты мальчик или нет.

Ну, на этот счет Митя был спокоен.

Приехав в диспансер,