Элис Адамс - Бут Таркингтон Страница 5

Элис помешкала, вздохнула и с возгласом: «Проклятье!» – вернулась к делам повеселее. Она надела изящный тюрбан цвета зеленого яблока, с тусклой золотой лентой, накинула на него белую вуаль, но на лицо ее не опустила, закрепив ткань надо лбом, после чего облачилась в мягкое коричневое пальто, дерзкое и строгое одновременно. Придирчиво осмотрев себя в высоком зеркале, девушка достала из ящика в туалетном столике черную кожаную визитницу с резными серебряными уголками, пустую внутри.

Она открыла другой ящик, в котором лежали две белые коробочки для карточек, на первой была простая надпись «Мисс Адамс», на второй – гравировка готическим шрифтом «Мисс Адель Таттл Адамс». Последней Элис пользовалась в свой «французский период», через который проходит большинство девушек, но, вероятно, почувствовала, что это время миновало, ибо, нахмурив брови, задумчиво поглядела на содержимое – и карточки водопадом обрушились в мусорную корзину возле стола. Элис наполнила визитницу карточками «Мисс Адамс», нашла пару свежих белых перчаток, сунула под мышку пальмовую тросточку с костяным набалдашником и отправилась по делам.

Она спускалась по лестнице, застегивая перчатки с тем же задумчивым выражением лица, с каким покончила с «Адель»[1], выбросив ее из жизни. Спускалась медленно и задержалась на нижней ступеньке, озираясь: еще чуть-чуть, и задумчивость могла бы перейти в горечь. Правда, это состояние не было связано с расставанием с «Адель».

Каркасный особнячок Адамсов, возведенный лет пятнадцать назад, постепенно становился пережитком колониального стиля. Адамсы переехали в него из дома в стиле королевы Анны, который снимали, пока не пришла пора шагнуть вверх по лестнице моды. Но пятнадцать лет – долгий срок для Средней Америки, даже если речь идет о здании; тем более построенном столь непрочно, хотя Адамсы и не подозревали об этом недостатке дома, пока не прожили в нем некоторое время. «Прочный, компактный и удобный» – таковы были инструкции для архитектора, и лучше всего ему удалась компактность. Элис, задержавшись внизу возле лестницы, находилась одновременно в коридоре и в гостиной, так как единственной перегородкой между ними, если таковую вообразить, служили две деревянные колонны, выкрашенные в белый цвет. Эти сосновые столбики успели облупиться и искрошиться у основания; на одном из них образовалась трещина, грозящая перерасти в сквозную; пол из «твердых пород древесины» стал неровным; стены в углах утратили незыблемость, и обои отошли там, где под ними рассыпалась штукатурка.

Комнаты обставлялись беспорядочно, сначала из свадебных подарков, хотя имелись и более древние предметы; например, два больших кресла-качалки и подставка для ног принадлежали матери миссис Адамс и пришли сюда из времен жесткого коричневого плюша и фанеры. Дом украшали картины и вазы. Миссис Адамс не скрывала, что обожает вазы, и каждое Рождество муж преподносил ей вазу в подарок, такую, какую советовал продавец, долларов за двенадцать-четырнадцать. Картинами прозывались в том числе офорты в золоченых рамах: Реймс, Кентербери, шхуны у пристани; Элис помнила из детства, как отец иногда подходил к этим шхунам и хвалил изящество их отражения в воде. Но надо отметить, он давным-давно потерял интерес к подобным вещам… «Да и ко всему прочему», – подумалось девушке.

Еще наличествовали две акварели в барочных рамах: на первой под увитой виноградной лозой перголой в Амальфи[2] стоял итальянский монах, а на второй, едва ли не метровой, цвели ирисы. Их нарисовала четырнадцатилетняя Элис и подарила маме на день рождения. Девушка без особой гордости скользнула по ним взглядом, отдав предпочтение гигантской фотографии Колизея, которую считала «единственной хорошей вещью» в комнате, приписывая ей особую ценность, и ничуть не сожалела о том, что пришлось побороться за право повесить эту громадину на видное и почетное место над камином. В течение многих лет там располагалась гравюра на стали с дотошным изображением Висячего моста у Ниагарского водопада. Почти такая же большая, как ее замена, гравюра была преподнесена мистеру Адамсу коллегами по отделу в конторе «Лэм и компания». Адамс разгорячился, когда дочь решила перевесить мост с глаз долой в «коридор наверху», и ему удалось несколько дней сопротивляться даже по прибытии в дом Колизея в заказной дубовой раме. Когда отец сдался, Элис, конечно же, развеселила его, и ей так и не пришло в голову, что можно одинаково сомневаться в художественных достоинствах обоих произведений.

На всем: на картинах, на вазах, на обитых плюшем старинных качалках и подставке для ног, на трех позолоченных стульях, на новом чинцевом[3] кресле и сером бархатном диване – на всем лежал привычный налет сажи. Она впиталась в каждую нить кружевных занавесок, придав им неприятный оттенок; она лежала на подоконниках и пачкала оконные стекла; она покрывала стены и марала потолок, ее слой становился темнее и толще в углах помещений. Это не являлось следствием лености хозяйки: от этого проклятия невозможно было избавиться, свидетельством чему служили некогда белые колонны, испещренные невыводимыми пятнами. Налет сажи постоянно прибывал, а щетки только загоняли ее еще глубже во все поверхности.

Однако описанное безобразие тоже не было причиной недовольства Элис, она привыкла, что темный слой с каждым годом становился все толще. К тому же девушка знала, что пройди хоть тысячу миль, вряд ли найдешь город чище, да и все ее подруги, вне зависимости от семейного процветания, страдали от той же напасти. Воистину, пока вся страна топилась каменным углем, те, кто считал себя победнее, могли утешаться мыслью, что чистота – это добродетель и благословение, которые за деньги не купишь.

Элис дошла до входной двери, и погрустневшее лицо чуть просветлело, став совсем ясным, как только снаружи ее встретил весенний ветерок. Все печали остались позади, когда девушка спустилась по мощенной кирпичом дорожке на тротуар, оглядела улицу и заметила, что клены вдоль проезжей части, невзирая на вдыхаемую ими черную пыль, опушили кроны тысячами зелененьких точек.

Девушка повернула на север, быстро ступая по преображенному зарождающейся листвой рисунку теней на земле; наконец застегнула перчатки, вынула тросточку из-под мышки и застучала ей немного не в лад своим скорым шажкам. Ее походка выглядела так, словно Элис спешит по важному делу, ведь чрезмерно узкая юбка, несмотря на короткую длину, мешала двигаться естественно, но девушке нравилась эта теснота, являющаяся частью ее модного спектакля.

Другим пешеходам, наверное, это тоже нравилось, и они могли бы проявить свое восхищение чуть откровеннее, однако на первом же перекрестке Элис, будь она почувствительнее, получила бы глубокую травму. На обочине в ожидании трамвая стояла пожилая дама в черном шелковом наряде, вся будто составленная из шаров, с лицом, похожим на побитый