Солнечный цирк - Гюстав Кан Страница 6

они не грустили, его ж-ж-ж-ж-ж-ж и з-з-з-з-з-з кажутся им прекраснейшей мелодией, а души спящих летят на его крылышках туда, куда им больше всего хочется попасть; если же человек заснул, будучи в печали, если его гложет обида, тогда добрый шмель начинает жужжать громче и будит спящего, чтобы ему не снились еще более грустные сны, чем то, что он переживает наяву.

– Ну что же, твой шмель будит меня не слишком часто, и это с его стороны благое дело. Я хочу пить, Доротея. Нет ли у тебя сказок про вино?

– Ох, дорогой хозяин, эти сказки вы знаете лучше меня, и стаканчик, который я вам налью, когда мы вернемся, расскажет их вам лучше, чем старая Доротея.

– Хорошо, давай вернемся, пойдем в большой зал, окна которого выходят на площадь. Я хочу немного посмотреть, как живут люди.

– И это пойдет вам на пользу, добрый мой господин; идемте, я помогу вам подняться по лестнице. Смотрите, именно по этим ступеням ходили ваши предки в дни больших праздников, свадеб! Ах, если бы вы только захотели!..

– Ладно, ладно.

– В день свадьбы вашего отца – мы с Антуаном видели – эта лестница была вся в цветах, живых и вытканных на ковре; здесь царило счастье.

– Ладно, старушка Доротея, я счастлив по-своему.

Он медленно поднимался по каменным ступеням; Доротея опережала его на шаг. Она усадила страдальца в кресло около большого окна и поставила перед ним графинчик и бокал.

– Выпейте, сударь, это хорошее вино, лучше пить его, чем вашу смесь из вина с крепким алкоголем; оно прекрасно, оно освежает.

– Да.

И вскоре после того как граф выпил, его голова опустилась на грудь и он заснул, а старушка со своим шитьем устроилась в сторонке.

Был конец осени, и стоял прекрасный день; солнце, как будто готовясь отдохнуть перед тем как уступить место туманам и дымке, светило благосклонно и ласково, и его лучи согревали сутулые плечи и сильно поседевшие волосы графа Франца.

IV

Жужжит ли этот толстый шмель вокруг спокойно спящего, но слабого и анемичного человека? А внезапно раздавшиеся шаги – что это? Знак приближения врага, бродящего по коридорам, или чеканный топот шагов людоеда? Добрый шмель вновь начинает выводить свои рулады. Граф Франц прекрасно знает, что не спит, тем не менее глаза его закрыты. Кто же спит? Спит усталый бедняк, на которого граф Франц смотрит с симпатией, одаряя распростертого на дороге бродягу всем милосердием своей старой приятельницы, чья душа, одетая в белое, склоняется к нему и говорит: «Франц, надо пожалеть этого беднягу, когда вы тяжело болели, у вас были глаза, как у него» – «Ладно, позаботимся о нем». И граф Франц погружается в восхитительный душевный покой. Но вот враг, он надвигается с грохотом, похожим на раскаты грома, и Франц вздрагивает, вцепляется в подлокотники кресла, в глазах его растерянность; старая Доротея быстро подходит к нему и говорит ласково:

– Ничего страшного, мой добрый господин, это всего лишь музыка. Хотите взглянуть в окно?

– Да, да.

И Франц, охваченный возбуждением, отбрасывает свои пледы и склоняется над перилами балкона; Доротея обхватывает его руками и делает знак Антуану, который слоняется без дела по площади; Антуан тотчас же оказывается рядом с графом. Ах, это полуденное осеннее солнце, согревающее северную деревню…

Вдруг раздается гул голосов, и только что пустовавшая маленькая площадь, как по мановению волшебной палочки, заполняется людьми. Яркий луч золотит желтые листья лип, его веселые маленькие посланники садятся по-турецки на ступени маленькой церкви; маленькая серебристая фея устраивается на бронзовом маскароне фонтана, и изогнутая струя воды сверкает бриллиантовыми искорками. Повсюду стоят маленькие кирпичные домики; девочки, девушки и женщины, лица которых обрамляют красные, розовые и золотистые косынки, расшитые порхающими бабочками цвета лазури или топаза, граната или крови, заполняют площадь, похожую на залитое солнцем поле, над которым летают красивые насекомые и весело поют птицы. Они здесь и там, и на дороге, уходящей вправо, если смотреть с балкона, – на дороге, ведущей в поле, к мельнице; вдоль дороги растут серебристые ивы и высокие тополя, их серо-зеленая листва безмятежно посверкивает в легком золотистом тумане; вот они сбегаются c нежным щебетом, за ними дети в разноцветных одеждах, затем почти бегом появляются довольные мужчины с фарфоровыми трубками в руках, в сдвинутых на затылок картузах. Но в основном повсюду девушки и женщины – они вокруг ограды фонтана, в окнах среди цветов, они на коньках крыш – как дикий виноград, вьющийся по стенам хижин греческого острова Китира; они на ступенях церкви – словно крестьянский хор, а фанфары, звучащие вдали, возвещают о начале охоты. Звуки музыки незаметно приближаются, как будто под сенью расцветающего желания, и вот уже по улице, ведущей налево, – с балкона видно лишь ее начало – на площадь выходит танцующая толпа, пьяная, как прекрасные спутницы Диониса и Силена, галдящая, поющая, очарованная, и мальчишки, кувыркающиеся и ходящие колесом, и смеющиеся девчонки, стремящиеся занять место в тесной толпе рядом с фонтаном, около церкви, у решетки замка, и снова вокруг разноцветные накидки, снова юность, сбывшиеся надежды, снова повсюду глаза, сверкающие от радости видеть происходящее и от наслаждения жизнью. За поворот дороги уходят тысячи влюбленных бриллиантов, тысячи цветов небесной красоты, и посреди здравиц и приветствий раздаются звуки трубы, в которую трубит всадник в пурпурных одеждах.

– О, – прошептал Франц, – вот это день, вот это день!

Одетые в пурпур и золото всадники едут верхом на восьми огромных белых жеребцах прусской породы, с широкими спинами и высокими ногами, в посверкивающей медью сбруе и под попонами из малинового бархата; кони торжествующе ставят тяжелые копыта на брусчатку площади; трубы возвещают о триумфе силы. Потом появляется высокий длиннобородый старик в короне верхом на черной арабской лошади в длинной попоне, расшитой солнцами и звездами; лошадь приплясывает на месте и покачивает серебряными удилами; старика сопровождают двенадцать закованных в доспехи рыцарей: это Карл Великий и его свита. О! В латах рыцарей посверкивают отблески зари, праздника, цветов, тускло мерцает свет горящих костров. За ними одетые в белое и золотое сарацины с другими резвыми арабскими скакунами в поводу: шелковистые хвосты и гривы белых переливаются серебром, а в кротких глазах темно-рыжих мерцает огонь. А этот рыцарь с бархатным знаменем в руках, расшитым золотыми нитями и усыпанным драгоценными камнями, которого едва удерживает на себе сильный нормандский конь, кто это – Роланд? Галаор? Скрывает ли забрало спокойные глаза Готфрида Бульонского или горящие очи Танкреда? А