Солнечный цирк - Гюстав Кан Страница 7

кого он тянет за собой? Наверное, побежденных, или же это его веселые, смеющиеся придворные: четверо мужчин с красными носами и набеленными лицами, одетые в двуцветное платье, играют в жмурки, а из толпы доносятся взрывы хохота – такого молодого, такого свежего, из глаз девочек льется настолько опьяняющая радость, что граф Франц буквально тонет в ней. Перед оркестром шествуют седобородые старики в монашеских одеяниях, похожие на шустрых гномиков. А вот и рычащий лев! Повозка, запряженная восьмеркой буйволов, окруженная босоногими погонщиками в коротких куртках, с красными платками на головах, везет крепкую клетку. В клетке свернулись клубком два льва, настороженные, раздраженные, словно готовые к прыжку. Следом еще одна клетка, в ней огромный усатый тигр, злобно бросающийся на решетку, а завершают шествие рыцарь и несколько гусар в расшитых серебряными и золотыми галунами мундирах, с остановившимся взглядом, усатые, с лицами, похожими на собачьи морды.

– Надо же! Он больше похож на Отто, чем на меня, – сказал себе Франц.

Несмотря на смех, его бьет дрожь. Помрачнев, он видит рабов, одетых в шкуры животных, ведущих мимо него закованных в цепи медведей, сторожевых псов на длинных поводках, тянущих за собой сатиров и огромных слонов. Однако зрелище тесной толпы девушек вокруг фонтанов быстро успокоило его. То ли кабилы, то ли копты в длинных прямых голубых платьях, молодые итальянки в тяжелых янтарных ожерельях и с медными кувшинами на головах, девушки из Прованса в черном бархате и белом муслине, танцующие каталонки, резвые андалуски, крестьянки в корсажах, отделанных алой тесьмой, в белых шелковых фартуках, золотоволосые голландки в кружевных головных уборах, русские в красных кожаных сапожках, похожие на изящные амфоры язычницы, все молодые красавицы, населяющие солнечные равнины и зеленые горные склоны, вызывающие мысли о возбуждающем аромате спелого винограда, о молочных фермах, о прохладных родниках, бьющих на прелестных полянах; а следом за ними – элегантные дамы, какими можно любоваться в Булонском лесу, в Гайд-парке или в Пратере. В сияющей повозке, запряженной четверкой лошадей – белой, вороной, рыжей и буланой – сидит женщина! Солнечные лучи играют на лошадиных попонах и повозке; у ее ног негритянка и молодой аннамит в зеленом тюрбане; на ней простое белое одеяние, на пальцах и на запястьях серебряные кольца, молочно-белая шея и руки обнажены, глаза сияют полуденной небесной синевой, на щеках играет розовый румянец, длинные волнистые волосы, чей блеск может соперничать с солнцем и пламенем, отливают медью и золотом. В одной руке эта прекрасная, гордая и смелая женщина держит поводья, в другой скипетр.

И Франц прошептал:

– Солнечная Принцесса!

Вокруг нее воцарилась восторженная тишина; тысячи маленьких крестьяночек больше не смеялись и не разговаривали. Она держала всех их в таком напряжении, что, возможно, они ее не узнавали. Ничто из ее образа не осталось в памяти Франца. Лишь ощущение чего-то летнего, напоминающего об огромных розах с золотыми шипами. Взгляды всех собравшихся смягчались, встречаясь с ней. Она удивляла, немного пугала, как нечто новое, как новый цвет, появившийся на горизонте.

Ее неподвижность вызывала благоговение; он шел бы за ней следом очень долго, пока оставались видны ее ленивые плечи, если бы за ее спиной не раздались радостные фанфары и не появилась свита в виде рыцарей в голубом и серебряном, на огромных белых прусских лошадях с расшитыми золотом и драгоценными камнями бархатными знаменами.

И Франц, как будто пробудившийся от сна, сказал старой Доротее:

– Не Лорелея ли шествует по дорогам?

Он видел, как поток крестьянок, переливающийся изумрудным, алым и розовым, словно прозрачная морская гладь под лучами солнца, извиваясь, следует за духовым оркестром; устав от напряжения, с которым наблюдал за этим потоком, устав от своей болезненной слабости, он потерял сознание, прошептав:

– Солнечная Принцесса!

Ах! Пусть эти рыцари насквозь проспиртованы, а золото на них самоварное, пусть на усыпанных драгоценными камнями бархатных знаменах в их руках написано ЦИРК КРАМЕРА, пусть у львов вырваны зубы, а женщины у фонтана старые и помятые – какая разница! Он видел солнечную повозку и, как и он, ее видели сотни полных восхищения наивных глаз, потрясенных или влюбленных. Это была Лорелея, пришедшая и к богатым, и к бедным. Наступил день, солнечные лучи разгоняли тьму. На него наступал рок, фатум с лицом олимпийской богини, ослепляющий солнечной красотой.

– Ну вот, господин граф, на улице пока для вас слишком свежо.

– Нет, Антуан, нет, всё прошло. Что это было? Уйди. Нет, ты останься, Доротея. Что со мной было? Что произошло?

– Возможно, вам помешал этот шум, звуки музыки.

– Да, Доротея! Я помню победную призывную музыку и кого-то в разноцветных одеждах.

– Это был цирк, – промолвила Доротея.

– Цирк?

– Да, цирк Крамера. По утрам они переезжают с места на место; на денек останавливаются в деревнях, на пару дней – в небольших городках, на неделю – в городах покрупнее.

– Ах да, Лорелея же встретила трувера, который, чтобы заработать на жизнь, заделался бродячим комедиантом, и красота Лорелеи очаровала всю труппу; в ожидании, пока на ее пути появится кто-то другой, кого она сможет околдовать, она встречает епископа или принца, теперь вот ей встретился граф Франц. Доротея, напомни Антуану, пусть он приготовит мне одежду; я хорошо себя чувствую и собираюсь выйти, хочу пойти в цирк, хочу жить и веселиться. Налей-ка мне вина.

– Вина вам уже достаточно, мой господин.

– Нет. Теперь вино принесет радость, это будет вино жаркого лета и солнца, которое я вбираю в себя. Виноградный сок еще до конца не перебродил, так что кровь моя не закипит. Вина, старушка Доротея! Кто же этот бессмертный граф Вакх, румяный и белолицый в окружении красных и желтых рож, служивший экономом в некоем тирольском монастыре? Я пью теперь вино, как тот бессмертный Вакх. «Эвоэ!» – кричали вакханки, приветствуя своего повелителя, и это, старушка Доротея, куда лучше, чем «будьте здоровы!», это означает «да будет здорова и светла ваша божественная душа!». Возьми стакан, Доротея, и давай чокнемся. Эвоэ, старушка Доротея!

– Точно, хозяин, вам гораздо лучше, вы веселы, вы здоровы.

– И я собираюсь выйти.

– В парк?

– Нет, в деревню.

– Ах, но барону Отто это не понравится.

– Тем лучше.

– Антуан не осмелится ослушаться его.

– Он меня запрет?

– Ох, нет, на это он не отважится, он слишком любит вас, но сочтет своим долгом предупредить барона.

– До тех пор у нас будет сорок восемь счастливых часов, и к тому же я излечился.

– Не знаю, следует ли мне сказать, хозяин, вам вряд ли понравится, но это необходимо, так будет лучше, коль