Бригадир - Пайпер Стоун Страница 4

Шестеро детей. Могу только представить конкуренцию за душ и раковину.

Наша хозяйка позволила сетчатой двери с жужжанием хлопнуться о раму, захлопнула внутреннюю дверь и повернулась к нам. Её кожа была глубокого шоколадного оттенка, белки глаз — бледно-желтого цвета кедровых орехов. На вид ей было около двадцати пяти.

— Женева — красивое имя, — сказала я за неимением лучшего начала. — Вы бывали в Швейцарии?

Женева долго смотрела на меня с совершенно непроницаемым лицом. На лбу и висках, откуда волосы были гладко зачесаны назад, выступили капельки пота. Единственный оконный кондиционер, судя по всему, охлаждал другую комнату.

— Я позову папу.

Она кивнула в сторону потертого дивана у правой стены гостиной. Занавески, обрамлявшие открытое окно над ним, безвольно висели от жары и влажности.

— Хотите — садитесь. — Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Спасибо, — ответила я.

Женева вперевалку направилась к арке; шорты сбивались между её бедрами. Маленький жесткий крысиный хвостик торчал прямо из затылка.

Пока мы со Слайделлом рассаживались по разным краям дивана, я услышала, как открылась дверь, затем раздался жестяной звук евангельской радиостанции. Секунду спустя музыка оборвалась.

Я огляделась.

Обстановка в стиле «новый Уол-Март». Линолеум. Виниловое кресло-реклайнер. Ламинированные под дуб журнальный и приставной столики. Пластиковые пальмы.

Но здесь явно чувствовалась заботливая рука.

Занавески с оборками позади нас пахли стиральным порошком и кондиционером Downy. Дырка на подлокотнике моего сиденья была аккуратно заштопана. Каждая поверхность сияла.

Книжные полки и столешницы были заставлены фотографиями в рамках и грубоватыми поделками. Глиняная птица, раскрашенная в кричащие цвета. Керамическая тарелка с отпечатком крошечной ладошки и именем «Реджи», выведенным дугой внизу. Шкатулка из палочек от мороженого. Десятки дешевых кубков. Наплечники и шлемы, навечно заключенные в позолоченный пластик. Бросок в прыжке. Замах на фастбол.

Я изучила снимки, стоявшие ближе всего ко мне. Рождественские утра. Дни рождения. Спортивные команды. Каждое воспоминание сохранено в рамке из дешевого магазина.

Слайделл взял декоративную подушку, поднял брови и положил её обратно между нами. «Бог есть Любовь», вышито синим и зеленым. Рукоделие Мелбы?

Печаль, которую я чувствовала всё утро, усилилась при мысли о шестерых детях, потерявших мать. Об обреченном младенце Тамелы.

Подушка. Фотографии. Школьные и командные памятные вещицы. Если не считать портрета чернокожего Иисуса, висящего над аркой, я могла бы сидеть в доме своего детства в Беверли, на южной стороне Чикаго. Беверли — это тенистые деревья, школьные распродажи выпечки и утренние газеты на крыльце. Наше крошечное кирпичное бунгало было моими Зелеными Мезонинами, моей Пондерозой, моим звездолетом «Энтерпрайз» до семи лет. Пока отчаяние из-за смерти новорожденного сына не погнало мою мать обратно в её любимую Каролину, увлекая мужа и дочерей в кильватере её скорби.

Я любила тот дом, чувствовала себя в нем любимой и защищенной. Я ощущала, как те же чувства пропитывают и это место.

Слайделл достал платок и вытер лицо.

— Надеюсь, старику досталась спальня с кондиционером, — процедил он уголком рта. — С шестью детьми, полагаю, ему повезло, если вообще досталась спальня.

Я проигнорировала его.

Жара усиливала запахи в крошечном доме. Лук. Растительное масло. Полироль для дерева. И то, чем мыли линолеум.

Кто его мыл? — гадала я. — Тамела? Женева? Сам Бэнкс?

Я рассматривала черного Иисуса. Та же роба, тот же терновый венец, те же открытые ладони. Только прическа «афро» и оттенок кожи отличались от того образа, что висел над кроватью моей матери.

Слайделл громко вздохнул, подцепил пальцем воротник и оттянул его от шеи.

Я смотрела на линолеум. Рисунок под гальку, серый с белым.

Как кости и пепел из дровяной печи.

Что я скажу?

В этот момент открылась дверь. Госпел-группа запела «Going On in the Name of the Lord». Шорох мягких подошв по линолеуму.

Гидеон Бэнкс выглядел меньше, чем я помнила, — одни кости да жилы. Это было как-то неправильно. Наоборот. В своем собственном пространстве он должен был казаться больше. Король королевства. Paterfamilias, глава семейства. Подвела ли меня память? Или его иссушил возраст? Или тревога?

Бэнкс замешкался в проеме арки, его веки дрогнули за толстыми линзами очков. Затем он выпрямился, подошел к креслу и опустился в него, вцепившись узловатыми руками в подлокотники.

Слайделл подался вперед. Я опередила его.

— Спасибо, что приняли нас, мистер Бэнкс.

Бэнкс кивнул. На нем были домашние тапочки Hush Puppies, серые рабочие брюки и оранжевая рубашка для боулинга. Его руки походили на ветки, торчащие из рукавов.

— У вас очень уютный дом.

— Спасибо.

— Вы давно здесь живете?

— В ноябре будет сорок семь лет.

— Я не могла не заметить ваши фотографии. — Я указала на коллекцию снимков. — У вас прекрасная семья.

— Сейчас здесь только Женева и я. Женева — моя вторая старшая. Она помогает мне. Тамела — младшая. Она уехала пару месяцев назад.

Краем глаза я заметила, как Женева встала в проеме арки.

— Думаю, вы знаете, почему мы здесь, мистер Бэнкс. — Я мучительно искала способ начать.

— Да, мэм, знаю. Вы ищете Тамелу.

Слайделл прочистил горло звуком, означающим «давай ближе к делу».

— Мне очень жаль сообщать вам это, мистер Бэнкс, но материал, изъятый из печи в гостиной Тамелы...

— Это не дом Тамелы, — перебил Бэнкс.

— Недвижимость арендовал некто Дэррил Тайри, — сказал Слайделл. — Согласно свидетелям, ваша дочь жила с мистером Тайри около четырех месяцев.

Глаза Бэнкса не отрывались от моего лица. Глаза, полные боли.

— Это не дом Тамелы, — повторил Бэнкс. Его тон не был сердитым или спорным, скорее тоном человека, желающего внести ясность в протокол.

Рубашка липла к спине, дешевая обивка колола предплечья. Я глубоко вздохнула и начала снова.

— Материал, извлеченный из печи в том доме, включал фрагменты костей новорожденного младенца.

Мои слова, казалось, застали его врасплох. Я услышала резкий вдох и заметила, как его подбородок на долю дюйма вздернулся вверх.

— Тамеле всего семнадцать. Она хорошая девочка.

— Да, сэр.

— Она не была тяжелой.

— Да, сэр, была.

— Кто это сказал?

— У нас есть эта информация из более чем одного источника. — Слайделл.

Бэнкс помолчал мгновение. Затем:

— Зачем вы полезли в чужую печь?

— Информатор заявил, что