По дороге в Рай - Джордж Пусеп Страница 13

с его американской супругой Сандрой остались жалкие клочья. У него стали появляться любовницы. Всегда красивые. Всегда почему-то с опытом ущербного детства. Он для таких был как магнит. Возможно, они видели в нем что-то, чего им не хватало в детстве. Может, чувствовали защиту. Он же маму всегда защищал. Женщины со здоровой психикой обходили его стороной. Не всегда, но часто.

Одетт: «Лебединое озеро»

У Гоги появилась новая пассия по имени Одетта, как в «Лебедином Озере». В Америке — просто Одетт. Благоразумный человек сразу бы заподозрил что-то неладное. Но Гога благоразумным никогда не был, особенно в состоянии эйфории и страстного влечения. Неуравновешенная и чувственная красавица Одетт была парикмахером из Канады. Они познакомились в ночном баре. Она сидела с подругой. В черной сатиновой короткой юбке, из-под которой виднелись застежки чулок, и в белоснежной шелковой блузке с декольте, сквозь которую просвечивал бюстгальтер, подчеркивавший ее средней величины, упругие груди. Темно-рыжие волосы, затянутые трубочкой на затылке, ровный нос с красивыми и выразительными ноздрями, так напоминавшими ему мамины (вот и скажи, что сын не ищет всю жизнь маму в других женщинах). Их отношения начались бурно, это было верным знаком, что продолжатся они недолго. Так было всегда. Гога все понимал, но поделать с собой ничего не мог. Он сходил с ума от Одетт! И, конечно, все было в сексе. И чем чаще она ему отказывала, тем сильнее влекла. Бывают женщины, как мед: знаешь, что у тебя на него аллергия, но все равно не можешь себе отказать, чтобы его не попробовать. Прилепишься, как пчела, и не можешь оторваться. Когда она улыбалась, от нее веяло таким одиночеством, непреодолимой грустью и тоской, что у Гоги сжималось сердце и ему хотелось ее еще больше. Она любила певицу Шаде. Ее меланхолические песни наводили на него невыносимую тоску, почти депрессию. Но он все равно слушал. Потому что слушала она. Она выросла с отцом, без матери. С тринадцати лет у нее были с ним сексуальные отношения. И насколько она его ненавидела, настолько же и грустила по нему. В общем, полный букет.

За годы, проведенные в Америке, Гога сильно изменился. С одной стороны, стал терпеливее и начал лучше разбираться в жизни. С другой — многого бояться. Особенно, всего, что касалось денег. Ему казалось, их всегда не хватает, даже когда денег было много. Жизнь представлялась хрупкой и непостоянной. Единственное, что от нее всегда можно было ожидать, — перемены и сюрпризы. В основном неприятные.

Внешне это состояние было незаметно. Кроме того, что Гога начал чаще выпивать. Сандра называла его «сухим алкоголиком». Видимо, где-то вычитала. После непрекращающихся «американских горок» нервы были на пределе, поэтому поездка в Россию казалась глотком свежего воздуха. Он предложил Одетт поехать с ним. Встретить там Новый год. Даже пообещал ей небольшую роль в его проекте. Но Одетт, как всегда, перед тем как согласиться, должна была пропустить его через чистилище. Разыграть растерянную, не знающую, как поступить. А Гога, конечно, должен был все терпеть. Но на этот раз он не выдержал, послав свое «медвежье лакомство» куда подальше, и в Москву отправился один. К такому решению подтолкнуло и то, что совсем недавно Одетт заставила его безумно ревновать. Пришла к нему на виллу на какое-то праздничное мероприятие с каратистом, снимавшим комнату в доме у Гоги. Конечно, Гога делал вид, что видит Одетт впервые. Бросая на нее с каратистом испепеляющие взгляды, старался погасить зарождающийся пожар красным вином и виски, но ничего не получалось. Гога был в бешенстве! С каким бы наслаждением он убил этого урода!

Вскоре Одетт с каратистом откланялись. Гога краем уха услышал, что они собираются в бар, который был ему хорошо известен. Остаток вечера он провел с единственной мыслью: поскорее отправиться за этими сволочами. Ему удалось это сделать только поздно вечером, когда бар был уже закрыт. Подъехав к опустевшей парковке, он увидел машину Одетт, и в глазах потемнело. Значит, она уехала с ним! Картины жарких поцелуев и разврата скрутили желудок. У Гоги были ключи от бунгало, которое она снимала на Голливудских Холмах. Уже через несколько минут он был перед ее домом, где стояла машина каратиста. Выскочив, как сумасшедший, из машины, Гога подбежал к хижине, открыл дверь и включил свет. Одетт лежала на постели в платье на голое тело, рядом каратист, как живой труп — полностью одет, руки на животе. Первым в ход пошел шкаф с посудой, разлетевшейся по полу. Затем последовали тумбочка и стол со стульями. Наконец, торшер. Наступила очередь Одетт! Но каратист оказался джентльменом. Он лишь испуганно повторял, что между ними ничего не было, держа Гогины руки и не подпуская к Одетт. Та визжала, как поросенок, и угрожала вызвать полицию, покуда Гога продолжал громить все вокруг, как Терминатор, и материться пятиэтажным матом. Наконец Одетт выскочила через окно с криками о помощи. Почему-то выбило пробки, и комната погрузилась во мрак. Обессиленный Гога рухнул на постель рядом с каратистом. Тот продолжал уверять, что между ним и Одетт ничего не было! Даже по спине погладил. «Ааа, значит не успел!» — подумал Гога, и силы покинули его. Тут раздалась сирена полицейской машины, в окне замелькали сине-красные мигалки. «Ну, все, — подумал Гога, обхватив голову. — Пиздец!» Через пару минут луч фонаря пронзил темноту и пробежался по стенам. Женский голос прокричал:

— Полиция! Полиция! Руки вверх!

Гога вспомнил, как мама говорила ему нежным голосом: «Подними ручки вверх, сына, затем выпрями их перед собой, нагнись до пола, не сгибая коленок, и выпрямись. Делай такую зарядку каждый день, чтобы быть сильным».

Луч фонаря ударил Гоге прямо в глаза. Он сидел, поникший, рядом со своим благородным соперником. Вдруг в темноте раздался истерический визг Одетт:

— Арестуйте его! Чего вы ждете?! Вы полиция или нет?! Арестуйте!

В ответ прозвучал резкий возглас:

— А ну-ка, отойдите! Не вмешивайтесь! А то и вас арестуем!

— А меня-то за что?! — заверещала Одетт, от которой понесло алкоголем.

Гога сидел в черной кожаной куртке, обшитой военными шевронами, разбитый, как солдат, вернувшийся с неведомой войны.

— Ваши водительские права! — вновь прозвучал строгий женский голос.

Гога вытащил права и протянул их. Наконец, в комнате зажегся свет. Одетт стояла вся взъерошенная с блестящими от страха глазами. Посмотрев на права, женщина-полицейский с презрением обратилась к Одетт:

— И что вы хотите, чтобы этот гражданин сделал?

— Я хочу, чтобы он убрался из моего дома! Немедленно! Убирайся!

Возвращая права, женщина-полицейский многозначительно посмотрела на