Братья Строгановы: чувства и разум - Адель Ивановна Алексеева Страница 21

– В Москве мне дали человека, который носит мои краски и мой мольберт. Имя моего раба – Пётр, и он тоже восхищался красотой заснеженной Москвы, – говорила все такая же моложавая, оживленная, как и тогда в Париже, художница.

Она написала тогда портреты обоих братьев.

– В окружении милых дам, ее подруг, – вспомнил Григорий – И мне, надо сказать, удалось в немалой степени их удивить…

Теперь, в Москве, барон Григорий Строганов, получивший не только титул графа, но и немалое количество орденов, был человеком весьма занятым. Жил в Петербурге, ибо обязан быть при дворе, но то и дело появлялся в Москве, у сына, да и свой дом имел на Маросейке. Звало их общее дело, большой план, начертанный еще в 1825 году, прямо под конский топот и солдатские построения мятежников 14 декабря 1825 года. Война с неприятелем – к ней всегда был готов Сергей Строганов. Отец же его разбирался в дипломатических хитросплетениях, знал языки, умел пользоваться словом.

Благодарение силам небесным: любовь, настигшая его в Мадриде, не заставила его терять разум. Впрочем, в ненастные дни и ночи мелькал образ, напоминавший Кармен, фламенко и что-то демоническое. Он злился на себя: «Как смеешь, ты не дон Жуан, не Байрон, а она молода и прелестна».

Однажды заговорил на эту вроде бы запретную тему с сыном.

– Сережа, признаться откровенно: да, у тебя прекрасная жена, покорная, она как бы твое отражение. Но неужели никогда не возникало желания потерять равновесие, покой из-за какой-нибудь красавицы?

– Мой дорогой папа, – отвечал, вероятно, «правильный» сын, – помнишь, мы с тобой как-то читали двух философов. Один говорил, что мир существует, пока работает мысль. Не будет мысли – исчезает все. Второй философ утверждал: только чувства, только сердце – источник движения миров. Я ближе к первым, а ты, мой милый Жорж, – он рассмеялся, – ко вторым. И еще: где-то вычитал спасительное слово – сублимация. И за него ухватился: слышал, громкое биение сердца может укротить увлечение, любовь к избранному делу. Так что дело мое – коллекционирование, создание школы искусств, не для избранных, но для рядовых людей. И меня это захватывает. Только армия, новая война могут помешать моей жизненной цели. А ты знаешь, так хватает на все…

Глава 26. Апрельским днем на Тверском бульваре

Виже-Лебрен, очарованная зимней картиной Воробьевых гор, все еще оставалась в Москве. В один из апрельских дней она предложила Юлии Павловне Строгановой прогуляться по Тверскому бульвару. Элизабет испытывала симпатию к этой полноватой женщине – зато красотка Идалия вызывала противоположные чувства. У Элизабет тоже была дочь в том же возрасте, что и Ида, но отношения с ней не очень-то хорошо складывались. Об этом она и решила побеседовать с Юлией Строгановой. Однако начинать беседу напрямую не принято в свете. Художница огляделась вокруг. Деревья только еще просыпались, готовясь к благодатному времени, ни одного зеленого листочка. И все же в этом есть своя прелесть. Как утолщались стволы, окруженные сонмищем тонких ветвей. Все прекрасно и призрачно, и в этом ощущается юность, молодость. Похоже, что у Юлии Строгановой, как и у Элизабет, не очень-то складываются отношения с дочерью.

Элизабет одна, без мужа, который предал ее там, в Париже. Хам, жалкий торговец, предатель, он черной краской пометил ее мастерскую. У Юли же супруг не просто граф (а может быть, барон), но видный человек, красив и строен, синие глаза среди темных ресниц, а теперь еще и обзавелся изящными усами. Жаль, не желает заказать художнице новый портрет.

Юлия Павловна, как мудрая светская дама, показала гостье на респектабельное здание поодаль.

– Это наша московская знаменитость, – сказала она. – Наверх ведет знаменитая лестница с деревянными позолоченными балясинами. После того как Грибоедов написал свою знаменитую комедию, дом стали называть домом Фамусова. А еще в нем жил Корсаков, фаворит Екатерины II. А теперь, дорогая художница, прелестная Элизабет, в нем Строгановы желают поместить рисовальную школу.

– О! Это ваш муж? – спросила Элизабет.

– И он тоже. Но главное – его сын Сергей Григорьевич. Мальчики, способные к рисованию, учиться будут бесплатно.

– За всех заплатят ваш муж и сын! – восхитилась Виже-Лебрен.

– А вон там, на той стороне Тверского, видите здание розового цвета? Это Английский клуб. Там играют самые бесстрашные или самые богатые москвичи.

– И ваш муж тоже?

– О нет. Отец и сын дали себе слово на деньги не играть, но тратить их на благие дела. Они коллекционеры и меценаты.

– А что же ваша дочка Ида не берет с них пример? Она показалась мне развязной, невоспитанной. Вы, Юлия, имеете с дочерью добрые отношения? Я признаюсь вам, что у меня с дочкой совсем разладилось… Она не желает заниматься живописью, ее влечет в какие-то неизвестные места. Ее кавалер мне так же неприятен.

Виже-Лебрен, внезапно задохнувшаяся от подступивших рыданий, перевела дыхание, вытерла слезы.

– Она совершенно не ценит мои портреты. Она словно поставила себе целью жизни отринуть мои занятия, мои связи и найти счастье среди других, неведомых людей.

Юлия Павловна выслушала Элизабет, но не знала, как ее утешить, заговорила об Идалии. Поделилась с приятельницей историей о том, как Идалия, послушавшись Геккерна и зная, как его «сын» Дантес влюблен в Натали Пушкину, устроила то безобразное дело – пригласила Наталью Николаевну к себе и на тот же час позвала Дантеса, а сама удалилась из дома.

Правдива ли история, неизвестно. Но Идалия отчего-то ненавидела поэта Пушкина и, кажется, была дико влюблена в Дантеса.

Юлия и Идалия

Идалия: «Я терпеть не могу этого Пушкина, он грубиян, как плачет из-за него Натали! Ненавижу и буду мстить!»

Юлия: «Ах, как ты не права, Идалия! Его чувства сильные, и выдержать их поэту не всегда удается. У моей матушки тоже были такие вспышки. Мы ее прощали, и с тех пор я поняла: человек без грехов и страстей не может писать талантливые и гениальные стихи, Идалия, и умей прощать».

Жизнь научила Юлию Павловну многому, да, бывают печальные и грустные часы и дни. Видала она в жизни не только пакости и сплетни, но если правда то, что сотворила Идалия такое с поэтом, этого нельзя простить… Не с тех ли месяцев она стала все чаще хворать, все более кашлять и терзаться?

– Ах, милая Элизабет, не разумеем ли мы, что мудрость приходит только к старости? А наши дети – чтобы отрицать все наши ценности? Есть такая