Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 11

же 1762 года, по-видимому, в очень короткий срок Барков перевел на русский язык подготовленный для того Штелиным немецкий перевод итальянской драмы Л. Лазарини «Мир героев». В этом произведении, не представлявшем собой ничего особенного с художественной точки зрения, сигналом «своего» текста для Баркова могло звучать его заглавие. «Герой» — одно из самых частых (помимо, разумеется, обсценных) слов в семантике барковских текстов, где, с одной стороны, в специфической сниженной роли выступают герои античной мифологии, а с другой — «героически» проявляют себя и таковыми именуются самые интимные члены человеческого тела (не менее двадцати подобных случаев). Вот почему, переводя «Мир героев», можно полагать, Барков держал в памяти тех «героев», которые экстравагантно фигурировали в мире его персонажей. Конечно, для стремительно и успешно вдруг развивавшейся творческой карьеры Баркова привлекательным в этом заказном переводе было и то, что спектакль по переведенной им пьесе был представлен на сцене придворного театра.

Через год, 5 июня 1763 года, Барков доносил в канцелярию Академии наук: «Перевел я в свободны от прочих положенных на меня дел часы книгу, называемую Квинта Горация Флакка Сáтиры, которую при сем прилагаю, ожидая за излишний труд обыкновенного от канцелярии Академии наук награждения»[121]. Книга была издана в августе того же года тиражом в 600 экземпляров.

Можно сказать, что всеми предшествовавшими своими занятиями (собственно учебными и переводческими) Барков готовился к переводу Сатир Горация. Подобно отмеченному прежде, можно и в данном случае говорить о влиянии Ломоносова на труд Баркова: «Как известно, Ломоносов обучал в Академическом университете студентов красноречию и пиитике и проходил с ними латинских авторов. Едва ли случайно поэтому то обстоятельство, что два лучших слушателя Ломоносова, как профессор риторики и пиитики Н. Н. Поповский и прекрасный переводчик И. С. Барков, дали недурные по тому времени переводы из Горация»[122].

Другим важным фактором, повлиявшим, вероятно, на работу Баркова, явилась подготовка им к изданию сочинений А. Кантемира.

Готовя жизнеописание Кантемира, Барков был посвящен в то, что его герой переводил сочинения Горация (эти переводы находились в распоряжении Академии наук), сопроводив, например, его «Послания» обстоятельными комментариями — точь-в-точь такие сделал и Барков к сатирам Горация. При этом Кантемир приноравливал малопонятные древнеримские термины и реалии к современным российским: так у Кантемира появляются воеводы, прикащики, волхвы, стряпчие, дворяне, епанчи, кафтаны, подклети, сени, гусли и тому подобные[123]. Буквально с тем же явлением встречаемся в барковском переводе Горациевых сатир.

Другое подобие переводческой работы Баркова работе Кантемира находим в обилии у обоих авторов русских пословиц. Как Кантемир давал русские аналоги древнеримских пословиц, так уснащены ими и перевод и примечания к Горацию Баркова: «Щедро вводимые пословицы не только приближали содержание сатир к русской жизни, но и служили образцом, эталоном простоты слога, ясности синтаксического построения фразы, афористичности стиля»[124]. Обилие таких пословиц поражает: «по платью встречают, а по уму провожают»; «от огня да в воду»: «из огня да в полымя»; «в чужие не садись никто отважны сани»; «горшок котлу насмехается, а оба черны» и огромное множество других. По-видимому, можно говорить, что уснащение своих текстов пословицами было специфическим творческим стилем Баркова — их находим, например, в его переводах басен Федра, встречаем в названии одного из двустиший переведенного им Катона: «Молчание — знак согласия»; но и в текстах «Девичьей игрушки» пословицы — иной раз трансформированные в соответствующую содержанию этих текстов стилистику — не редкость, и, пожалуй, можно предположить, что их наличие является опознавательным знаком авторства Баркова. Очевидно, что Барков в переводе сатир Горация блестяще соединил те два качества своего таланта, которые отмечались в его характеристиках еще в ранние студенческие годы и были им за протекшие годы усовершенствованы: отличное знание латыни и «российского штиля».

Как и прежде, Барков по-прежнему часто болел: в какие то месяцы 1763–1764 годов «из-за тяжелой ножной болезни находился дома»[125]. Тем временем в 1764 году выходит очередной его переводческий труд: басни Федра. В них сохранились всё те же свойства его таланта: сочетание прекрасного знания античной литературы и языка с адаптацией их к современному русскому языку и реалиям российской жизни: «Следует отметить, что Барков в своих баснях по-своему передавал традиционные сюжеты, вкладывая во многие из них смысл, связанный с современностью»[126]. К изданию Федра были приложены также переведенные Барковым «Дионисия Катона Двустрочные стихи о благонравии к сыну».

В течение всего 1764 года Барков еще помогает Ломоносову в переписке составленных последним различных документов.

4 апреля 1765 года Ломоносов скончался. Это предвещало скорую гибель и Баркова.

Будто по инерции, в течение 1765 года Баркову дают то одно, то другое редакторские и переводческие поручения: читать и исправлять корректуры «Скифской истории» А. Лызлова[127], «исправлять в погрешностях» перевод латинского лексикона немецкого лексикографа Х. Целлария[128]; еще успевает выйти в свет его перевод с латыни исторического труда Л. Голберга «Сокращение универсальной истории»… Но наконец 21 июня 1766 года яростный противник Ломоносова И. И. Тауберт сообщает Ф. Миллеру, что Барков изгнан из Академии наук. Это была посмертная месть Ломоносову — изгнание из Академии его верного многолетнего ученика и подопечного. Барков лишился службы, денег, возможности заниматься любимым переводческим трудом, кроме которого ничему иному за всю свою жизнь не научился.

В 1768 году он покончил жизнь, по-видимому, самоубийством: «В петербургских метрических и исповедальных книгах за 1766–1768 годы имя Баркова не упоминается, что может служить косвенным доказательством его самоубийства. Очевидно, как самоубийца, он был похоронен за оградой кладбища, без отпевания, поэтому его имя не было внесено в церковные книги»[129].

Ему тогда исполнилось 36 или 37 лет — возраст, который неоднократно впоследствии будет отмечен как катастрофический для русского литератора.

3

В работах 1928–1929 годов о русском классицизме середины XVIII века Г. А. Гуковский справедливо акцентировал внимание на том, что в этот период (как, впрочем, и в древнерусской литературе) авторская индивидуальность не играла почти никакой роли: превалировало значение школы, метода, происходила коллективная разработка тех или иных жанров и эстетических задач[130]. Это отчетливее всего демонстрируют многочисленные рукописные литературные сборники, среди которых авторский — исключительное явление, а основной их корпус составляют собрания стихотворений или песен анонимных авторов, и только в отдельных случаях под каким-нибудь произведением автор все-таки указан.

Тем показательнее появление в 1770-х годах персональных авторских сборников произведений Баркова.

Позволим себе предположить, что это был посмертный подарок Баркову его почитателей, пожелавших таким образом увековечить его имя в русской литературе. Этими почитателями, скорее всего, оказались люди, чьи собственные эстетические взгляды сопрягались со взглядами недавно драматически окончившего жизнь