Не только о Хармсе. От Ивана Баркова до Александра Кондратова - Валерий Николаевич Сажин Страница 21

Большой эффект произвели печатавшиеся в этом году главы «Дневника провинциала в Петербурге» (публиковался с января 1872 года по апрель 1873). В первой жители провинции едут в Петербург за концессиями — преимущественно на железную дорогу, как наиболее прибыльное предприятие. Заполучить их не просто: «Одно средство: к тузу какому-нибудь примазаться» (10. 275). Кто же эти тузы-богачи? В дальнейшем оказывается: один русский — Бубновин (его прототип — русский купец, промышленник П. И. Губонин) и два еврея: Мерзавский (прототип — предприниматель, интенсивно финансировавший в реформенную пору строительство железных дорог, филантроп А. М. Варшавский)[188] и сын Сирахов (так Салтыков именовал банкира, владельца железных дорог и мецената Самуила Соломоновича Полякова). Сбор компании богачей происходит в «устричной» Елисеева на Биржевой линии[189]: «Там и сям мелькают какие-то оливковые личности, не то греки, не то евреи, не то армяне, — словом, какие-то иконописные люди <…>. Они жирны, словно скот, откормленный бардою»[190] (10. 276). Особенно колоритно Салтыков описал одного из гостей, произносящего «ницево», «девоцки», «достатоцно» — как отмечено выше, писатель в других произведениях называл это еврейским «худосочием в прононсе» — и «которого наружность напоминает паука, только что проглотившего муху» (10. 276–277). Отождествление еврея с пауком (потом Салтыков еще будет добавлять, что еврей «сосет» своих жертв) — явление, по-видимому, давнишнее, стереотипное и интернациональное. Например, в «Айвенго» (1819) В. Скотта надувшимся пауком, высасывающим кровь своих несчастных жертв, называют еврея Исаака. В России же, например, почти одновременно с Салтыковым писали так: «Что такое евреи теперь? Это пиявки, присосавшиеся где только могли, ко всем народам земного шара, и живущие исключительно чужими трудами. Разве возможен еврей-земледелец, еврей-ремесленник, еврей — фабричный работник? Иногда мы встречаем таких, правда, но много ли? Вся остальная масса их живет исключительно ростовщичеством и так называемыми гешефтами, состоящими преимущественно в комиссионерстве и надувательстве… Представь же себе собрание всех евреев на одном клочке земли: какие гешефты они могут делать друг с другом? Собери кучу пауков в одну коробку, и что ты увидишь? Они перегрызут друг друга или разбегутся, если могут. То же самое было бы и с евреями; они могут жить дружными кагалами, но непременно среди чуждой им народности. Пауку нужны мухи, а не пауки, так же как еврею нужен народ для эксплуатации, но народ, конечно, не еврейский»[191].

Ноябрьская того же 1872 года публикация очередной главы «Дневника провинциала в Петербурге» предстала особенно густым раствором выражений «пархатые жиды» и «шайка пархатых жидов» (10. 506, 507–509, 516–519). Речь о тех, кто заполнил Большой театр на фантасмагорическом представлении оперы «Жидовка»[192] (не имеющем в данном случае отношения к реальной опере); говорят они всё с тем же характерным акцентом. Сюжет представления состоит в махинациях, производимых сборищем «пархатых» с целью биржевого мошенничества: «Все пархатые были налицо и производили тайное жидовское моление. За большим столом, покрытым белой скатертью, посередине, лицом к зрителю, сидел Гершка Зальцфиш и разбитым тенором произносил возгласы. Он был одет в длинную одежду и препоясан, как бы собираясь в длинный путь. На столе лежали опресноки и зажаренная на собственном сале каширная <правильно: кошерная. — В. С.> овца, приправленная чесноком. Мошка Гиршфельд, Иосель Зальцман, Иерухим Хайкл, Ицко Праведный и множество других жидов-акционеров (в числе их я узнал некоторых зубных врачей) расположились кругом стола и подтягивали» (10. 507).

По прочтении этого текста Салтыкова публицист М. М. Хволос обратился к редактору «Отечественных записок» Некрасову с открытым письмом. Когда идет «философский способ» обобщения по вопросу о евреях, — писал Хволос, — мы стараемся не отвечать. Но в ноябрьской книжке «Отечественных записок» «новое глумление совсем другого характера и свойства. Тут наносится уже оскорбление с такой стороны, к которой относиться с презрением нам невозможно, да и оскорбление-то это по своей форме и неожиданности становится особенно нестерпимым»; развязный и резкий стиль, неостроумная и неоригинальная грубая брань («пархатые», «шайка пархатых жидов») «непристойна и унизительна в образованном обществе, а еще более в сколько-нибудь уважающей себя литературе»[193].

Салтыков ранее не намеревался продолжать «Дневник провинциала в Петербурге». Но, как нередко бывало, критические укоры взбодрили его полемическую натуру. Он дал отпор еврейскому публицисту: стремительно написал и в феврале 1873 года опубликовал дополнительную главу, которую назвал «В больнице для умалишенных». Один из ее персонажей — ростовщик, «прекраснейший и честнейший еврей по фамилии Гольденшвейн, который, как я после узнал, тоже содержался в больнице умалишенных и был помешан на возрождении еврейской нации» (10. 606). Это возрождение, в саркастическом изложении автора, наступит, «когда <евреи> перестанут взымать так называемые „жидовские“ проценты, и… когда, захватив в свои руки все банкирские операции, сняв на аренду все кабаки, овладев всеми железнодорожными предприятиями и окончательно оглушив мужика, они докажут изумленному миру, что может совершить скромная нация, которая находит небезвыгодным считать себя угнетенною» (Там же). К этому фрагменту Салтыков сделал примечание-ответ Хволосу: мол, это не я, писатель Н. Щедрин, а некое третье лицо ведет повествование. Между тем в своем полемическом сочинении оскорбительную и невозможную еврейскую фамилию персонажа (= золотая свинья) придумал автор. Салтыков был исключительно изобретателен в выдумывании оскорбительных иностранных фамилий. Таков, например, в «Дневнике провинциала в Петербурге» Корподибакко (черт возьми, ит.), Вантрдебиш и Вантрсенгри (французские ругательства в «Мелочах жизни»), Думкопф в «Пестрых письмах» (нем. болван, дурак), Шенапан (мошенник, пройдоха, фр.) в «Помпадурах и помпадуршах», псевдогреческая фамилия «хищника» Архиканаки в «Пестрых письмах» (с аллюзией на «каналью») и многие другие.

Евреи-банкиры и железнодорожные концессионеры — два рода предпринимателей, которых (помимо откупщиков) энергично, без устали бичевал Салтыков. Например, в серии очерков «Отголоски» (1876–1880) это «жидовствующая братия», «Шмули да Лейбы», которые будут снабжать армию (12. 155, 204)[194]; в «Пошехонских рассказах» (1883) в связи с разговором о железных дорогах и банках, конечно, явится вор «еврей Мошка» (15. 2. 38); тот же «проворный Мовша (Мошка) Гудков» — в пятом из писавшейся в 1884–1886 годах серии очерков «Пестрые письма» (1885; 16. 1. 301); к нему тут еще присоединится персонаж январской 1872 года публикации «Дневника провинциала в Петербурге» (таково свойство творческой памяти Салтыкова) Соломон Мерзавский — оба «сосут» народ (16. 1. 302)[195].

На похоронах Салтыкова-Щедрина 3 мая 1889 года, как водится, произносились траурные речи.