Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 34

Конечно, школа – это еще только звук пустой.

– Чему учат в школах?

– Женской грамоте, древним словам, как почитать предков, небо, ад, святые горы.

– А знание, ремесло дают в этих школах?

Что-то такое заговорили: бурум, бурум, бурум. Смеются.

Смеется и П. Н.

– Ничего этого, – говорит, – нет у нас.

13 октября

Заражаешься их настроением: жизнь для них та же сказка, и все здесь сказочно, и поэтично сказочно, и ужасно сказочно.

* * *

Вот он, главный рецепт обаяния – поэтичность, сказочность…

Но вот наконец 18 октября – последний день в Корее, в городе Ийчжу – где поэта побеждает инженер, и Гарин-Михайловский обрушивается на конфуцианство: «Мудрый Конфуций, хуже корана, все предрешил до конца веков». Ему жаль корейцев, скованных этими колодками, – ведь это же прелестные люди!

Корейцы по-прежнему любезны до бесконечности. Начальник города, кунжу, прислал к нам цуашу (предводитель дворянства) с вопросами, не надо ли нам чего.

Нам надо было разменять японское золото, за которое давали здесь половинную стоимость японскими долларами. Кончилось тем, что кунжу разменял нам всё золото по курсу. Любезность кунжу этим не ограничилась. Он первый сделал нам визит и, на наше замечание, что он предупредил нас, сказал:

– Имя русского в Корее священно. Слишком много для нас сделала Россия и слишком великодушна она, чтобы мы не ценили этого. Русский самый дорогой наш гость. Мы между двумя открытыми пастями: с одной стороны – Япония, с другой – Китай. Если нас ни та ни другая пасти не проглатывают, то, конечно, благодаря только России.

* * *

Как же снова не пожалеть этих жертв конфуцианства: «Великий Конфуций ковал свой народ, пока не заковал его всего в заколдованном круге, где нет дороги вперед, нет дороги назад, где все стоит на месте и только в каких-то бесплодных завертушках мысли псевдо-классическая интеллигенция может выкруживаться над неподвижным.

Колесо, форма судна, домашний очаг, одежда, образование – все навсегда подведено под свою вечную форму, все завинчено крепкими, геологических периодов, винтами».

Знал бы писатель, что именно конфуцианские традиции когда-то будут называться одним из важнейших истоков корейского чуда!

В новых зеркалах

В советское довоенное время российские путешественники по Корее если что-то и писали, то под грифом «Совершенно секретно». Правда, блестящий очеркист Борис Лапин, уж не знаю на основании какого опыта, в 1933 году издал повесть «Подвиг», разоблачающую фальшивый подвиг японского летчика, капитана Аратоки, попавшего в плен к корейским партизанам («Аратоки в плену у бандитов») и вызвавшего огонь на себя. «Модернизированный» Аратоки разговаривал на смеси английского с киотским, на котором стихи Эдгара По звучали примерно так

Небеса были пепел энд собэр,

Листья были криспэн энд сир.

Это был одинокий Октобер,

Ночью, в тот иммемориаэл йир.

Сюжет повести таков. Молодой летчик, заброшенный службой в Корею, представляющуюся ему страшной дырой (даже проститутки потные), отправляется бомбить «разбойничьи банды» (партизанские базы в корейских деревнях), но вследствие аварии сам попадает к ним в плен. А «мужики» совершенно случайно разжигают три костра, означающие на условном военном языке призыв бить туда всеми имеющимися бомбами. Перетрусивший пленник, вместо того чтобы по-самурайски покончить жизнь самоубийством, пытается загасить огонь, но партизанам кажется, что японец не хочет, чтобы они варили похлебку – пусть-де жрут сырой чеснок, и они его отправляют в штаб. А тем временем на базу обрушивается четыре с половиной тонны бомб.

В итоге Аратоки остается жив, потому что у его конвоиров имеются лишь два патрона, которые они используют друг для друга: «Извините за труд меня убивать». Остается жив да еще и превращается в национального героя – «живую мишень Кентаи», символом глубокого патриотизма японского народа под покровительством мудрой проницательности императора и властей. В соответствии с главным афоризмом японских войск: «Смерть на войне не несчастье, а неприятный инцидент».

Повесть изображает символы и лозунги японского милитаризма в самых сатирических красках, а корейцы являют собой чисто страдательные фигуры второго плана. Даже немногие богачи играют среди японцев весьма жалкую роль. Стиль обращения подчиненного-корейца к начальнику-японцу: «Я глупо думаю, что…»

При всем схематизме повесть, однако, совсем неплохо написана.

Но какой же должна быть японская пропаганда, чтобы автор, погруженный в пропаганду сталинско-советскую, смотрел на нее иронически? Или в чужом глазу соломинка всегда заметнее?

Однако пора наконец взглянуть на Республику Корея глазами наших российских современников.

Вот вам два очерка неутомимого путешественника архимандрита Августина (в миру – Дмитрия Евгеньевича Никитина), опубликованные в третьем «корейском» номере журнала «Нева» за 2010 год. Каков контраст между старым и новым?

СЕУЛ. ДВОРЕЦ ДОБРОДЕТЕЛЬНОГО ДОЛГОЛЕТИЯ

Пассажиров, впервые прибывающих на центральный железнодорожный вокзал Сеула, поражают контрасты столицы. На скамейках у привокзальной площади – живописные группы «лиц без определенных занятий». «Просто бомжи» дремлют на ступенях в подземных переходах. И все это – на фоне зеркальных высоток «Хилтона», «Дайву» (Daewoo) и бетонных хайвеев с развязками, по которым нескончаемым потоком мчатся автомобили.

Любителям старины в Сеуле будет нелегко по трем причинам. Во-первых, корейские здания издавна особой прочностью не отличались: они представляли собой легкие деревянные конструкции, которые во влажном корейском климате могли простоять от силы два столетия. Во-вторых, многое было уничтожено японцами при перестройке Сеула в колониальные времена (1910–1945). В-третьих, дело довершила корейская война 1950–1953 годов, когда корейская столица четыре раза переходила из рук в руки и подвергалась сильной бомбежке.

Но все же в Сеуле есть что посмотреть. Сам железнодорожный вокзал, построенный в 1899 году, уже отметил свое столетие, и он может быть причислен к памятникам старины. А наш путь лежит на северо-восток, вдоль по Намдэмун-но («но» – улица). Этот проспект называется так потому, что в пятистах метрах от вокзала, на пересечении нескольких магистралей, высятся старинные городские ворота Намдэмун (Namdaemun) (корейск. – «южные ворота»). Когда-то Сеул был окружен крепостными стенами длиной 17 км, и Намдэмун были одними из девяти ворот, стоящих при въезде в город. Возведенные в 1396 году, они открывались на рассвете и закрывались с наступлением темноты, после того, как звонил колокол на сторожевой башне.

Крепостные стены Сеула давно снесены, и Намдэмун нынче кажется динозавром, чудом уцелевшим и пережившим королевские династии, оккупационный режим и наступление каменных джунглей. Намдэмун были самыми большими воротами Сеула. Они сильно пострадали во время войны Севера и Юга (1950–1953), но были реконструированы в 1962 году. Этот шедевр – старейший памятник Сеула; ему был присвоен титул «национальное сокровище номер один».

В Сеуле редко