Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 54

власть обеспечивала политическую и социальную стабильность, которая была необходима в первую очередь для продвижения вперед корейской экономики, и которую в то время нельзя было обеспечить демократическими средствами. Не случайно, что особенно сурово подавлялись попытки создания независимых профсоюзов и рабочего движения. Любые протесты против тяжелых условий труда, отсутствия каких бы то ни было социальных гарантий, низкой зарплаты неизбежно кончались для недовольных весьма и весьма печально. Правительство не без основания считало, что эти попытки, каковы бы ни были субъективные мотивы их организаторов, объективно подрывают одно из главных экономических преимуществ Кореи – наличие большого количества дешевой и дисциплинированной рабочей силы.

В то же самое время диктатура не позволяла даже своим высшим сановникам предаваться роскоши и лени, непроизводительное потребление и коррупция жестко пресекались, социальная политика во многом носила эгалитаристский характер. Отчасти это было обусловлено прагматическим расчетом: излишнее неравенство могло создать угрозу политической стабильности и даже, в наихудшем варианте, открыть дорогу новому северокорейскому вторжению. В формировании характерного для корейского авторитаризма эгалитарного подхода к общественным проблемам свою роль сыграли ценности конфуцианства.

Корее удалось совершить то, что оказалось под силу лишь очень немногим: из развивающейся страны превратиться в развитую. К 1995 году Южная Корея занимала 2-е место в мире по производству кораблей, 3-е – электроники, 6-е – стали и автомобилей и 11-е – по размерам ВНП (но всего лишь 25-е место по численности населения).

При этом!

В Корее отсутствует один из главных факторов, который заставляет западных богачей селиться поближе друг к другу, – высокая преступность в бедных районах. Уличной преступности в Сеуле практически нет, так что все районы города в равной степени безопасны в любое время дня и ночи. Поэтому порою рядом с виллой богача (три этажа, вычурная архитектура, небольшой садик с искусственным водопадом, подземные гаражи) можно увидеть лачугу ремесленника или мелкого торговца (покосившиеся глинобитные стены, ржавая водопроводная труба, используемая вместо дымохода, крыша, покрытая неровными кусками шифера).

Ощущение полной безопасности, о котором говорят многие приезжающие в Корею иностранцы, отнюдь не является иллюзией. Статистика вполне подтверждает субъективные оценки. В первые годы XXI века, например, в Корее на 100 тысяч человек населения приходилось только 3172 уголовных преступления, в то время как в США этот показатель составил 8006, а в Германии, тоже отнюдь не самой опасной стране мира – 7600. По наиболее опасным видам преступлений сравнение выглядит еще более впечатляющим. Так, убийств на 100 тысяч человек населения в 2002 году приходилось: в США – 4,2, в Эстонии – 10,7, а в Корее – 1,97. Разительным выглядит сопоставление данных о числе разбойных нападений и грабежей, которых в США (опять-таки на 100 тысяч человек) было совершено 138,5, а в Корее – 9,3, то есть в 15 раз (!!!) меньше. Правда, заметным диссонансом на этом фоне выглядит ситуация с изнасилованиями, количество которых в Корее сравнительно велико, в 2002 году – 12,6 на 100 тысяч человек. Показатель этот, правда, в два с лишним раза ниже американского, но все-таки он даже выше, чем в большинстве европейских государств, не говоря уж о других странах конфуцианской цивилизации.

Вдобавок, Корея не знает роста преступности. Как известно, принято считать, что рост городской преступности – это чуть ли не неизбежная плата за урбанизацию и социально-экономическое развитие. Однако Корея заставляет сомневаться в этом правиле, выведенном на основании западного опыта. Хотя последние три десятилетия были временем интенсивной урбанизации и доля городского населения выросла примерно в два раза, в Корее не произошло взрыва преступности, практически неизбежно сопровождавшего урбанизацию в других развивающихся странах. Количество преступлений с 1965 года, то есть уже на протяжении четырёх десятилетий, остается примерно постоянным. Впрочем, подобный феномен – в целом стабильный уровень преступности в условиях стремительной урбанизации, характерен и для других дальневосточных обществ. Американские криминалисты, занимавшиеся проблемами преступности в Японии, даже называли цифры, отражающие эту тенденцию, «озадачивающей статистикой». Стабильной остается и доля лиц, находящихся в заключении: на протяжении 1965–1992 годов она колебалась между 0,11% и 0,14% от всего населения страны.

Корейский опыт опровергает и еще одно эмпирическое правило, которое гласит, что уровень преступности в больших городах обычно существенно выше, чем в целом по стране. Два корейских мегаполиса – Сеул и Пусан – ни разу не входили в список районов с особо высоким уровнем преступности, который ежегодно составляется корейскими криминологами. Как правило, уровень преступности в эти гигантских городах, в которых сосредоточена примерно половина населения страны, был средним, а в отдельные годы – даже низким, что позволяло включать их в список наиболее благополучных с криминологической точки зрения районов.

Правда, примерно половина корейцев говорит, что боится ходить в одиночку по ночным улицам, однако страх страху рознь и опасения сеульца не идут ни в какое сравнение с теми чувствами, которые испытывает выходящий ночью на улицу москвич. Так, одна знакомая автора, которой часто приходится возвращаться домой поздно ночью, как-то сказала, что боится идти домой от станции метро и поэтому приняла необходимые меры предосторожности. Меры эти заключались в том, что она купила громкий спортивный свисток, который, по ее мнению (впрочем, вполне основательному), служит в ночном Сеуле достаточно надежным средством самозащиты.

Создается впечатление, что и уличное воровство в Корее практически отсутствует. Русского порою просто поражает, как спокойно корейцы оставляют практически без присмотра немалые ценности. Магазины на ночь запираются совершенно символически. Во многих случаях уличный торговец, уходя домой, ограничивается тем, что тщательно закутывает свой ларек брезентом. Некоторые же торговые стенды, расположенные в подземных аркадах и иных закрытых помещениях, где обычно довольно много охраны, временами не закрываются вовсе. Торговцы просто убирают от греха подальше только самые ценные товары, спокойно оставляя на прикрытых брезентом прилавках то, что подешевле. Наконец, днем не редкость увидеть «брошенную» лавку, хозяин (или, чаще, хозяйка) которой просто пошел поболтать к соседу, резонно рассчитывая, что покупатель, взяв товар, сам найдет пропавшего продавца (иногда ему помогает в этом небольшая записочка на дверях), а в крайнем случае – просто положит на прилавок необходимую сумму. Любая забытая вещь остается на своем месте на протяжении очень долгого времени (к сожалению, автор страдает немалой рассеянностью, в силу чего ему не раз приходилось убеждаться в верности этого замечания на своем личном опыте).

* * *

Заключительная фраза А. Ланькова заставляет нас, россиян лишь горестно вздохнуть. Глеб Успенский, писавший об очередной российской модернизации, запущенной отменой крепостного права, отмечал, каким страшным ударом по крестьянской морали было открытие того факта, что деньги можно наживать не только физическим трудом. Разумеется, крестьянин и до этого видел неработающих помещиков или купцов, но