Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 66

Ведь истинные чудотворцы от физики или филологии должны видеть в своей науке единственно возможный жизненный путь. А если житейская необходимость вынудит их сойти с избранного пути, то воспринимать это как страшный удар судьбы. Если для ученого соблазны денег и карьеры являются чем-то важным, то он ничего выдающегося в науке не создаст: наука должна ощущаться ученым как некая высшая самоцель, а не средство, хотя бы и престижное. Я специально разыскивал высказывания великих ученых о мотивах их деятельности – о желании пользы или карьеры не высказался никто.

Скромнейший Фарадей так ответил на вопрос правительства об отличиях для ученых: их непременно нужно выделять и поддерживать, но не обычными титулами и званиями, которые скорее принижают, чем возвышают, ибо способствуют тому, что умственное превосходство утрачивает исключительность; отличия за научные заслуги должны быть такими, чтобы никто, кроме ученых, не мог их добиться. Гельмгольц, один из величайших классиков как в физике, так и в физиологии, честно признавался, что «было бы несправедливо говорить, что сознательной целью моих работ с самого начала было благо человечества. На самом деле меня толкало вперед неодолимое стремление к знанию». Гельмгольц ощущал науку не столько полезным, сколько бессмертным и святым делом.

Головокружительно гениальный Пуанкаре тоже не скрывал, что не считает облегчение человеческих страданий достойной целью человеческого существования, поскольку смерть избавляет от них гораздо более надежно. Люди практические, писал он, требуют от нас способов добычи денег, но стоит ли тратить время на такие глупости, тогда как лишь науки и искусства делают наш дух способным наслаждаться? Говорят, иронизировал Пуанкаре, что наука полезна из-за того, что позволяет создавать машины, – нет, напротив, это машины полезны из-за того, что оставляют людям больше времени заниматься наукой! Цель же науки – красота, ученый стремится к поиску наибольшей красоты, наибольшей гармонии мира, и вот наибольшая-то красота и приводит к наибольшей пользе!

Чтобы выделять субсидии на астрономию, писал Пуанкаре, нашим политическим деятелям надо сохранять остатки идеализма. Можно бы, конечно, рассказать им о ее пользе для морского дела, но пользу эту можно было бы приобрести гораздо дешевле. Нет, астрономия полезна, потому что она величественна, потому что она прекрасна, – вот что надо говорить! Она являет нам ничтожность нашего тела и величие духа, умеющего объять сияющие бездны.

Наука порождает восхищение и гордость за человека – именно поэтому каждый великий ученый резко повышает авторитет («бренд») породившего его народа. Но великие ученые рождаются не там, где наилучшие педагоги равномерно распределяются среди общества, а там, где они концентрируются.

Нет-нет, я знаю, что воспитатели из-за границы не вызывают ничего, кроме раздражения, а потому никаких советов давать не собираюсь. Но поделиться российским опытом надеюсь не без пользы.

В области духа Россия явила миру, в сущности, целых два чуда. Первое – русская классическая литература. Она возникла в столь сказочно короткий срок, что, как однажды было тонко замечено, почти все наши великие писатели по возрасту могли быть детьми одной женщины. Однако, определив самооценку и «бренд» народа на века вперед, породила их поразительно тонкое сословие общества – аристократия. То есть чудо было достигнуто не равенством, а неравенством.

И каждый новый духовный взлет порождается какой-то новой аристократией – социальной группой, свободной от забот о деньгах и карьере, но устремленной к чему-то прекрасному и бессмертному, – вот тот первый урок, который не усвоила сама же Россия.

Второй ее взлет, уже не такой грандиозный, – точные науки. При том, что наука была объявлена производительной силой (вообще-то убийственный для науки прагматизм), в массовой пропаганде это мало подчеркивалось. На обложках глянцевых журналов появлялись не шуты и прохвосты, как чаще всего бывает сейчас, но – среди идеологического мусора, который никто всерьез не принимал – корифеи фундаментальной науки, и видевшие их романтические мальчишки и девчонки понимали: вот кто настоящие боги! И мечтали добраться хотя бы до подножия этого Олимпа.

Который и сам постоянно забрасывал сеть в провинциальное море – университеты проводили олимпиады, а победителей вызывали к себе за государственный счет, устраивали школы-интернаты для особо одаренных – создавали центры кристаллизации научных школ, и опасность, что места в ведущих школах будут распределяться среди знакомых и влиятельных, ликвидировалась тем, что в этих школах, на этих факультетах учиться и чего-то достигать было чрезвычайно трудно, а ни больших денег, ни большой карьеры это не сулило.

Так была создана новая научная аристократия, которую демократическая революция рубежа девяностых почти уничтожила.

Демократия победила и в России, и в Корее – пришла пора бороться за аристократию. Поняв наконец, что этим двум началам вовсе не нужно давить друг друга, – просто демократическому обществу нужны зоны аристократизма – бескорыстного служения бессмертию и красоте. То есть свободные зоны в истинном смысле этого слова – не свободные для торговли, а свободные от торговли, свободные от требований рынка и карьеры.

Только в этих романтических зонах и может родиться что-то небывалое. Для создания поэтического образа страны романтики куда более важное национальное достояние, чем все природные ресурсы.

А теперь, наконец, перейдем к обещанным фрагментам из более личного и лиричного зеркала – я имею в виду книгу Татьяны Симбирцевой «Корея на перекрестке эпох».

* * *

Учителем и товарищем стал для меня Сеул – огромный причудливый город. С первого дня я полюбила бродить по его улицам и переулкам, наблюдая, вступая в разговоры, заглядывая во дворы, вдыхая запахи и читая все подряд, что было написано в переходах, на стенах домов, в автобусах, на бензоколонках, столбах, киосках и урнах. Это было интереснейшее занятие.

«Давайте родителей почитать, а взрослых уважать», – гласил транспарант на изгороди университета Енсе. «Здоровая семья – основа общества», – извещал плакат в районе молодежных гуляний.

«Потратишь деньги – удовольствие на один день, сэкономишь – удовольствие на всю жизнь», – предупреждала надпись на мосту-переходе в районе Инсадон, славящемся дорогими художественными салонами и антикварными магазинами. «Проведем праздник без расточительства», – призывал плакат на центральной улице в канун нового года.

«Глупца губит отсутствие настойчивости. Дурака губит праздность» (надпись в автобусе). «Кто хочет – тот добьется» (в переходе между вагонами поезда в метро). «Береги честь смолоду» (на дороге, ведущей на рынок). «Залог успеха – в тщательной подготовке»; «Дружески протянутая рука – сильнее кулака»; «Секрет счастья в том, чтобы уметь отбросить то, что надо отбросить»