Республика Корея: в поисках сказки. Корейцы в русских зеркалах. Опыт исследования - Александр Мотельевич Мелихов Страница 75

уже существующим рубрикам, не производят на нас особенно сильного впечатления – нас поражает лишь создание новых рубрик, новых качеств. Именно поэтому ребенка поражает все, поскольку едва ли не каждая новая вещь порождает и новую рубрику. Увидел первого петуха – потрясение: новая рубрика. А десятый петух, если даже он ярче и крупнее, потрясения уже не вызывает: все равно это петух, мы примерно такое уже видали. И выдающихся скрипачей мы видали (культурный символ великого скрипача уже есть – Паганини). И каких бы высот новые скрипачи ни достигали, вакансия культурного символа, «первого скрипача» уже занята. И вакансия «первого ученого» тоже занята – какой-нибудь Ньютон либо Эйнштейн. Занята и вакансия «первого живописца» – Рафаэль, Микеланджело, Леонардо (нужное подчеркнуть). И «первого поэта» – Гомер, Шекспир… И «первого прозаика» – Толстой, Достоевский… И…

Да осталась ли вообще хоть одна незаполненная ячейка, раскрывающая какую-то качественно новую грань человеческого образа? Если нет, то все новые сочлены (это относится и к России) навеки обречены на роли пускай и очень одаренных, но все-таки учеников. И единственный способ избежать этой роли – не искать слишком уж усердно признания сложившейся цивилизации: стоит народу признать чужой суд над собой, как его примутся судить с удвоенной строгостью. Или с обидной снисходительностью. И если однажды ему и отстегнут от щедрот своих залежавшуюся Нобелевку, то и это будет воспринято как проявление политкорректности. Так в Советском Союзе национальным республикам Ленинские премии выделяли в порядке очереди – и этим окончательно их дискредитировали, превратив из дани таланту в орудие национальной политики. Нечто подобное, но уже в мировом масштабе происходит и с Нобелевской премией.

В самом крупном книжном магазине Сеула «Кёбо» есть витрина с портретами писателей-нобелиатов. Одно окошечко оставлено пустым. «Для корейца – будущего лауреата Нобелевской премии», – гласит надпись внизу. Ради всего святого, ответьте мне, мои достойные всяческого восхищения корейцы, зачем вам это нужно? Зачем вы с такой покорностью становитесь в очередь за этой фальшивой монетой?

Народы мира довольно часто продают чужеземцам свои природные ресурсы; продажа территорий – дело гораздо более редкое: когда сионисты обратились к благоволившему им турецкому султану с просьбой продать им какую-то часть Палестины, тот вежливо попросил их больше не делать ему подобных предложений, ибо земля не его личная собственность, а добытое кровью наследие предков. Территория страны как правило входит в единый образ родины в качестве одной из национальных святынь, а потому может быть изменена лишь путем каких-то тяжких потрясений, железом и кровью. Но, поскольку народы создаются и сохраняются какой-то системой наследственных фантазий – национальной культурой, – то самой высокой национальной ценностью является культурный суверенитет, право самим определять собственных классиков и наделять их венцом бессмертия, самим определять собственных великих писателей и поэтов и выбирать любимцев в иных культурах. Это право издавна тоже могло быть отнято лишь железом и кровью (с Кореей в первой половине XX века примерно так и случилось). Но лишь двадцатый век додумался, что и это право можно купить.

Символично, что именно изобретатель динамита сумел взломать систему национальной культурной обороны всех стран и народов отнюдь не взрывчаткой, но заработанным с ее помощью златом. Купив для своей прелестной страны, давшей миру всего одного великого писателя – Стриндберга, право назначать классиков для всего человечества. Тогда как до этого у деятелей духа было лишь одно оружие мягкой силы – обаяние, способность очаровывать мир своими выдумками.

И те творения, которым удавалось в течение десятилетий выстоять во всемирном состязании грез без специальной финансовой и рекламной поддержки, – только они и только таким путем обретали право называться мировыми шедеврами.

Но, может быть, этот либеральный метод «естественного отбора» чрезмерно хаотичен и расточителен? Может быть, с какой-то вершины легче заглянуть через национальные границы, чтобы определить, кто достоин бессмертного венца?

Увы – такого быть не может. Шедевры создают люди духа, творцы и служители наследственных фантазий, – премиями награждают люди дела, которые всегда стремятся высшее поставить на службу низшему, вечное – суетному. Иногда каким-нибудь философским умничаньям, но чаще всего старой доброй политике, борьбе за физическое доминирование. Поэтому в основном и награждаются «нужные» люди, разбавленные знаменитостями, чьим именем премия поддерживает свой авторитет, заодно разрушая шкалу ценностей, протаскивая свои конъюнктурные креатуры в один ряд с истинными классиками.

Сегодня Нобелевская премия лишь дискредитирует писателей, заставляет выискивать конъюнктурные мотивы, по которым оказались избранными именно они: что это – кость, брошенная феминисткам? Или какому-то меньшинству? Правым, живущим под властью левых, или левым, живущим под властью правых? Либералам в коммунистическом окружении или коммунистам в либеральном? Традиционалистам, борющимся с модернизаторами, или модернизаторам, борющимся с традиционалистами? Тогда как подлинное искусство наоборот заставляет забыть обо всей этой дребедени…

Даже единственная ложка лжи в бочке правды уже заставляет с недоверием принюхиваться к каждой новой порции, а если лжи больше половины… Ведь если взять список нобелевских лауреатов за тот период, по которому история уже вынесла свой приговор – скажем, до шестидесятых годов XX века, – то классиков среди них окажется не более трети, одна часть золота на две части латуни (сегодня и эта пропорция представляется чрезмерно расточительной). А если обратиться, так сказать, к истокам, к генотипу, рассмотреть, скажем, параллельный ряд литераторов и физиков из первой великолепной семерки…

У физиков каждое имя звенит бронзой: Рентген, Лоренц, Зееман, Беккерель, Пьер и Мария Кюри, Рэлей, Ленард, Дж. Дж. Томсон, Майкельсон.

А у литераторов – Сюлли-Прюдом, Моммзен, Бьернсон, Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре, Сенкевич, Кардуччи, Киплинг, – если не считать Киплинга, эхо отзывается куда менее звонкое…

Зато звон монет толпа слышит более чем отчетливо: не может же быть, чтоб такое бабло давали за фуфло!.. Может, может, дорогие наивные товарищи, у нас уже давно все то же, что и у вас.

В списке первых нобелевских лауреатов блистательно отсутствуют Марк Твен, Золя, Чехов, Стриндберг, Ибсен, Толстой. Естественно, со всех сторон выдвигавшийся и каждый раз отвергаемый высоким собранием анонимов. Однако лишь по истечении полувекового срока давности (вот пример истинной прозрачности!) военная тайна обсуждения кандидатуры величайшего писателя всех времен и народов была приоткрыта. Синклит или там ареопаг, возглавляемый Карлом Давидом Вирсеном (хороша перекличка: Лев Толстой – Карл Давид Вирсен, это еще покруче, чем восьмая нобелевская пара Резерфорд – Эйкен!), требовала от претендентов «высокого и здорового идеализма», а у Толстого все время не хватало то здоровья, то высоты: «насколько, в сущности, здоров идеализм писателя, когда в его особенно великолепном произведении „Война и мир“ слепой случай играет столь значительную роль в известных исторических событиях, когда в „Крейцеровой сонате“ осуждается близость между супругами