Гимназист - Владимир Лещенко Страница 11

— Суров, объясните мне, пожалуйста, «пифагоровы штаны»? — попросил невзрачный третьеклассник Воронин, хромавший по математике,

— Убирайтесь к черту с вашими дурацкими штанами! — огрызнулся попаданец. Простейшие же вещи! У вас голова на плечах — милейший или что? Самовар дырявый?

Впрочем, ему сейчас же стало жаль этого мученика геометрии; но Воронин успел уже обратиться с той же просьбой к семикласснику Марунову, который снисходительно объяснял ему теорему.

Блошкин снова явился и занял свое место около двери. Группа старших тут же окружила его и начались шуточки да прибаутки. Пансионеры любили от скуки послушать его россказни о службе — о турецкой кампании, об усмирении поляков, а еще — побеседовать с ним ради смеха о разных научных и философских вопросах. Как бы сказали в его время — прикалываясь над недалеким мужиком-простолюдином. Эти беседы они с подачи Березина называли «тускуланскими». (Суров никак не улавливал смысла — в этой области у него были провалы — а может и у реципиента. Но что-то античное наверное*)

— Вот ученые люди пишут, будто Луна Землю притягивает, — говорил Блошкин медленно и серьезно, между тем как в глазах его прыгал хитрый бесенок. — Правда это, господа химназисты?

— Правда, господин генерал, правда… — хихикали недоросли. Истинная правда!

— То-то замечаю я, как месяц взойдет, так меня словно потягивает да шатает..

— Куда ж тебя шатает то, Аристотель ты наш красноносый? — спросил длинный семиклассник Вознесенский, поповский сын, прозванный вполне традиционно — «Каланчой».

— Да известное дело — к бутылочке! — улыбался в ответ старый солдат.

Серые куртки похохатывали, а Блошкин самодовольно поглаживал свои смешные усы.

(У него ведь две георгиевских медали, вспомнилось Сергею, и рана от турецкой пули, скользнувшей по ребрам…)

— Ты расскажи-ка нам про полячек, как ты с ними хороводился, — осведомился между тем шестиклассник Стаменов, гниловатый довольно таки тип, приносивший в гимназию похабные картинки — скверно отпечатанные — как помнил реципиент. — У тебя сколько любовниц-то было?

— Про полячек! Про полячек! — зажужжала общественность.

Парни хохотали, предвкушая нечто пикантное, Блошкин лукаво прищурил глаз.

— Полька — это, я вам скажу, самая что ни на есть… — тут он, к удовольствию обладателей серых курток, ввернул крепкое слово. Как есть б……! То есть настоящая б… Правда — она егозит только, а чтобы настоящего чего… Но ежели притиснуть ее в амбаре скажем — то сильно кочевряжиться не будет!

Раздался громкий звонок, призывающий к обеду. Попаданец двинулся вместе с другими в гимназическую столовую. Он не имел аппетита оттого сегодня почти ничего не ел, еще удивляясь, как другие могут уплетать казенную жратву за обе щеки. Вот Куркин заключил перед обедом пари, что съест восемь котлет, — и съел — под громкие ругательства тех, кто опрометчиво отдал ему из глупого азарта свои порции. Попаданец поморщился — жрать казенные помои как не в себя…

Он представлял себе, что в это самое время обедают его домашние, потребляя вкуснейшие блюда приготовленные приходящей кухаркой Аннушкой и злился, что должен сидеть здесь, в казенной столовой, среди таких болванов, как Чусков, Стаменов, Куркин; слушать глупые разговоры, видеть все те же серые куртки, вицмундиры начальства и жалкие фигуры воспитанников, оставленных без обеда: они стояли у стенки и смотрели голодными глазами на трапезничающих.

— Что за черт — господа! — воскликнул семиклассник Стива Дольский — масло тут невозможно есть совершенно!

— Верно, верно! — послышались голоса.

И появившемуся инспектору тут же были предъявлены претензии

— Масло? Что? Какое масло? Что ты говоришь? — набычился тот.

— Оно прогоркло, Анатолий Проклович…

— Что?.. Ох, какой ты распутственный! — инспектор кажется искренне сокрушался о грехах подопечного.

— Ей-Богу!.. Вы попробуйте, господин Барбович…

— Как ты смеешь? Я сам его покупал! — взвился цербер. Останешься без отпуска, чтобы не горчило!

Бунт был подавлен.

Под конец обеда произошел еще эпизод, насмешивший пансионеров. К третьекласснику Лешке Мидинскому, прозванному «Бациллой», пришла мать с его маленькой сестрой и села в швейцарской, ожидая, когда закончится обед. Шустрая девочка не утерпела, шмыгнула из швейцарской, просочилась в столовую и, увидав брата, радостно воскликнула:

— Лёшенька — вот я!

Столовая огласилась дружным хохотом. «Лёшенька» побагровел, поперхнулся и посмотрел на сестру выпученными глазами.

— Уйди, уйди! — шипел он на нее, отмахиваясь от крошечной веселой девочки, как от привидения.

Выскочивший как черт из табакерки Барбович пугнул ее, и девочка, заплакав от испуга, выбежала при громком смехе серых курток.

— Лёшенька — вот я! Лёшенька, вот я! — кричали на все лады пансионеры, а бедняга «Бацилла» не знал, куда деваться — он чувствовал, что теперь станет объектом шуток и прибауток на ближайшие дни

Эта сцена отчего-то изрядно разозлила Сергея. Он смотрел на покатывающихся со смеху пансионеров с нескрываемым презрением: ну точно свиньи и придурки!

«Да — свиньи и больше ничего!».

Видимо чувства его отразились на лице.

— У Сурова живот болит, — сказал с гадкой ухмылкой главный нахал и пакостник гимназии Семен Стаменов. — Ему надо бы положить припарки на пузо!

Сергей ощутил дурацкий порыв запустить в Стаменова ложкой, но в эту минуту педель зазвонил в колокольчик, возвещая конец обеда.

Пока пели «Благодарим тя, Христе боже наш», Куркин уписывал инспекторские пробные порции, а Чусков и Стаменов колотили его по загривку — шутливо конечно и с прибаутками.

Сергей пожал плечами и снова пошел побродить по коридорам…

* * *

*Обер-офицерские дети — малочисленная сословная категория в Российской империи — дети офицеров и чиновников-изначально не дворян, рожденные до получения отцом потомственного дворянства за службу (присваивалось с VIII класса по Табели о рангах — чин капитана или коллежского асессора)

*Педель — младший персонал в гимназии или университете, надзиратель за порядком — своего рода учебная полиция.

* Для тех кто не учил немецкий — «Maus, Maus, komm heraus!» — «Мышка, мышка, — выходи!» — старинная школьная считалка для запоминания немецких слов.

*«Тускуланские беседы» — название философского трактата Цицерона о жизни, смерти и страданиях написанного на его вилле в Тускуле (Тускул — один из важнейших городов древней Италии неподалеку от Рима. При поздней республике и в период принципата привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. Любопытная подробность — существовал до позднего средневековья и был разрушен по приказу папских властей в 1191 году.)

Глава 5

Альма матер и прочее

…За прошедшие дни и недели он относительно недурно изучил гимназию — тем более помогала память реципиента — хоть работала она и так себе и пропусков в ней хватало.

Альма матер его располагалась неподалеку от