Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 3

Капля кислоты упала на металл.

И тут же комната наполнилась таким смрадом, что Архип зажал нос.

— Фу, ну и дух! Как будто черти гороха наелись!

— Сера, — констатировал Раевский, глядя на бурную реакцию. — Её здесь столько, что этот чугун даже на сковородки не пойдет. Он хрупкий, как стекло. Красноломкость будет чудовищная. При ковке он просто развалится под молотом.

— И третий? — мрачно спросил я.

— То же самое. Только еще и фосфора, судя по цвету осадка, с избытком.

Раевский поднял на меня взгляд.

— Они варят мусор, Андрей Петрович. Когда мы смотрим — делают как надо. Стоит отвернуться — сыпят в шихту всё подряд. Пустую породу, сернистый уголь, шлак. А в книгах пишут: «Сорт первый».

— Зачем? — не понял Архип. — Им же самим этим железом торговать?

— Затем, что хороший уголь и руду они, видимо, списывают и продают налево, — тихо сказал я. — А план гонят из дерьма. Разницу — в карман. И Кузьмич твой, и этот бухгалтер Савва — они все в доле.

На столе передо мной лежали не просто куски железа. Это был приговор. Доказательство того, что вся эта «магия предков» — ширма для банального, наглого воровства в промышленных масштабах.

— Спасибо, Саша, — сказал я, сгребая образцы в карман. — Ты только что выиграл нам эту войну.

Глава 2

В ту ночь я не спал.

Свеча оплывала, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. За окном брехали заводские собаки, где-то далеко ухала паровая машина, которую всё-таки починили.

Я писал.

Перо скрипело по бумаге, оставляя ровные, злые строчки.

Первое письмо было адресовано Павлу Николаевичу Демидову.

Я не стал писать про «душу» и «традиции». Я писал на единственном языке, который он понимал без переводчика. На языке денег.

«…Довожу до вашего сведения, Павел Николаевич, что „уникальное чутье“ ваших мастеров обходится вам в убыток размером в три тысячи рублей ассигнациями еженедельно. Анализ проб, проведенный в моей лаборатории (результаты прилагаю), показал: две трети выпускаемого чугуна — брак, непригодный для передела в сталь. Причина — намеренное нарушение технологии и хищение качественного сырья…»

Я привел расчеты. Сухие цифры. Сколько угля списано, сколько реально нужно для плавки такого объема дряни. Разница была колоссальной. Это были дворцы, кареты и бриллианты для любовницы, которые Кузьмич и компания вытаскивали из кармана Демидова, прикрываясь сказками про «сложную руду» и «волю божью».

«…Вас грабят, Павел Николаевич. Грабят те, кого вы называете хранителями традиций. Я не прошу верить мне на слово. Пришлите своего независимого аудитора. Но предупреждаю: если саботаж продолжится, я умою руки. Я не нанимался сторожем к ворам. Решайте: либо вы даете мне карт-бланш на чистку кадров, либо я оставляю вас наедине с вашими „верными слугами“ и банкротством».

Я запечатал письмо сургучом. Вдавил печатку с вороном. Красная клякса на белом листе выглядела как капля крови.

Второе письмо было короче.

«Степан. Срочно. Фоме на вездеход загрузи: весы — три комплекта, промышленные. Реактивы — полный ящик. И еще пришли мне десяток казаков Савельева. С оружием. Пусть выглядят так, чтобы у местных желание шутить отпало при одном взгляде. Здешняя охрана куплена с потрохами, мне нужно на кого-то опереться».

Утром, едва рассвело, я отправил Фому на «Ерофеиче» с пакетом.

— Гони так, чтобы ветер в ушах свистел, — напутствовал я его. — Пакет Демидову с Лисьего посыльным в руки лично. Ответ ждать не надо. Главное — чтоб побыстрее доставили.

Фома кивнул, подкинул в топку угля и растворился в утреннем тумане, грохоча гусеницами по весенней грязи.

Добраться до Лисьего. Еще день, пока Демидов прочитает, проорется, выпьет «валерьянки» и примет решение. И, возможно, еще день или два на обратную дорогу с приказом.

Три-четыре дня мы будем здесь одни. В логове зверя, который уже понял, что мы его загнали в угол, но еще не знает, что капкан захлопнулся.

Я вернулся к своим. Игнат мрачно точил нож под грустным взглядом Архипа. Раевский протирал очки.

— Ну что, господа концессионеры? — я улыбнулся. Улыбка вышла недоброй, хищной. — Идем работать.

— Опять ругаешься, Андрей Петрович? Куда работать? Снова терпеть их? — скривился Архип.

— Нет. Теперь мы будем улыбаться.

Мы пришли на шихтовый двор ровно в восемь. Илья Кузьмич уже был там, стоял, подбоченившись, возле весовой будки (которую они так и не починили). Увидев нас, он расплылся в ехидной ухмылке.

— А, спасители наши явились! — пробасил он. — Ну что, барин? Новых весов-то нет? Как же мы работать будем, без науки-то вашей?

Работяги вокруг загоготали.

Я подошел к нему вплотную. Посмотрел в его наглые, заплывшие жирком глазки. Вспомнил цифры из ночного отчета. Вспомнил сернистый смрад от кислоты.

И улыбнулся ему. Лучезарно. Приветливо. Как старому другу, которому только что подписал смертный приговор, но он об этом еще не знает.

— Ничего страшного, Илья Кузьмич, — сказал я мягко, даже ласково. — Работайте, как привыкли. «На глазок». У вас ведь такой опыт. Такой талант. Разве можем мы, скромные ученики, указывать мастерам?

Кузьмич поперхнулся своей ухмылкой. Он ожидал скандала. Ожидал угроз. Ожидал, что я буду топать ногами. А я был сама любезность.

— Э-э… Ну, то-то же, — пробормотал он, настороженно косясь на меня. — Поняли, значит, что завод — дело тонкое.

— Поняли, отец, поняли, — я похлопал его по плечу, стряхивая несуществующую пылинку с его грязного фартука. — Вы работайте. Варите, что хотите. А мы пока… понаблюдаем. Поучимся.

Я отошел к Раевскому и подмигнул ему.

Хищник, который рычит — предупреждает об атаке. Хищник, который улыбается — уже выбрал место для укуса.

Пусть думают, что победили и расслабятся. Пусть наворуют напоследок столько, сколько смогут унести.

Чем больше они украдут сейчас, тем громче будет треск, когда под ними проломится эшафот.

* * *

Пятый день нашего противостояния в Невьянске начался не с заводского гудка и не с привычной ругани Архипа, а с топота копыт, от которого задрожали стекла в нашей избе.

Я выскочил на крыльцо, на ходу накидывая сюртук. Рядом уже стоял Игнат, весь подтянутый, как будто и не спал. Раевский сонно протирал заспанные глаза, а Архип шарился в кармане ища там вчерашний день.

Зрелище было эпическое.

В ворота завода влетел всадник. Не тот холеный барин в лакированной карете, которого мы