Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов Страница 4

Павел Николаевич Демидов.

Он был верхом на взмыленном жеребце, бока животного ходуном ходили, а пена хлопьями летела на землю. Сам Демидов выглядел так, будто проскакал всю ночь без остановки, спасаясь от волков или кредиторов. Дорогой сюртук забрызган грязью, лицо серое, осунувшееся. Шляпа съехала набок, но он даже не пытался ее поправить.

Демидов осадил коня прямо перед нами так резко, что тот присел на задние ноги, высекая искры копытами из брусчатки. Спешился он тяжело, но тут же выпрямился, стряхивая с себя усталость, как дорожную пыль.

— Воронов! — хрипнул он. Голос был сорван ветром и яростью.

— Павел Николаевич, — кивнул я, не делая попытки подойти ближе. — Быстро вы. Письмо дошло?

— Дошло, — он шагнул ко мне вплотную. — Где бумаги? Покажи мне их. Сейчас же. — И потом чуть запоздало добавил, — пожалуйста.

Я молча полез во внутренний карман, где лежала аккуратно сложенная Раевским справка. Никаких «здрасьте», никаких расшаркиваний. Время дипломатии закончилось, началось время хирургии.

Я протянул ему листок.

Демидов выхватил его с такой силой, что бумага чуть не порвалась. Он начал читать. Его глаза бегали по строчкам, цепляясь за цифры. Я видел, как меняется его лицо. Сначала это было недоверие. Потом — прилив гнева. Но не того истеричного гнева, которым он плевался в меня в своем кабинете.

Это была холодная ярость купца, который понял, что его обвесили. Причем обвесили свои же, те, кого он кормил с руки.

— Каждая четвертая… — прошептал он, и губы его побелели. — Четверть… Шлак…

Он поднял на меня взгляд. В нем больше не было аристократической спеси. Там была пустота человека, у которого выбили почву из-под ног.

— Это правда? — спросил он тихо. — Или ты нарисовал эти цифры, чтобы унизить меня?

— Возьмите пробы сами, — ответил я так же тихо. — Раевский покажет, как капать кислотой. Понюхайте этот серный смрад, Павел Николаевич. Это запах ваших денег, сгорающих в трубе.

Демидов скомкал бумагу в кулаке.

— Собрать всех! — рявкнул он так, что вороны с заводских крыш взлетели черной тучей. — Всех мастеров! К домне! Живо!

Заводские приказчики, выскочившие на шум, забегали как тараканы при включенном свете. Через пять минут у подножия главной домны, той самой, где мы с Архипом терпели унижения последние дни, выстроилась шеренга.

Илья Кузьмич стоял в центре, подбоченившись. Вид у него был встревоженный, но все еще наглый. За ним жались остальные «хранители традиций». Савва Лукич нервно теребил пуговицу на жилете.

Демидов шел вдоль строя медленно. Он не орал, не топал ногами, не размахивал тростью. Он шел, заглядывая в глаза каждому. И под этим взглядом мужики, которые еще вчера смеялись нам в лицо, начинали вжимать головы в плечи.

Он остановился напротив Кузьмича.

— Павел Николаевич, батюшка, — начал было старик елейным голосом, пытаясь изобразить радость встречи. — Не ждали, не чаяли! А тут наветы, поди…

— Молчать, — сказал Демидов.

Это было сказано не громко. Но от этого «молчать» у меня самого мурашки по спине побежали. В этом слове лязгнул затвор гильотины.

— Сколько лет, Илья? — произнес Демидов, глядя старику в переносицу. — Сколько лет я тебя кормил? Я закрывал глаза на то, что ты пьешь. Я закрывал глаза на то, что ты строишь себе дом из моего кирпича. Я думал: черт с ним, он знает дело. Он мастер. Он хранит огонь.

Демидов разжал кулак и поднял измятый листок с нашими расчетами перед лицом мастера.

— А ты, оказывается, не огонь хранил. Ты хранил свою лень. И свою жадность.

— Да это всё брехня! — взвизгнул Кузьмич, тыча пальцем в мою сторону. — Этот выскочка всё подстроил! Химия бесовская! Не бывает такого, чтоб четверть в брак! Мы ж на совесть…

— На совесть⁈ — Голос Демидова хлестнул, как кнут. — Ты про совесть заговорил⁈

Он шагнул к старику, и тот отшатнулся, чуть не упав в грязь.

— Вот цифры! — Демидов тряс бумажкой. — Это не бесовщина, это канцелярия! Ты воровал у меня деньги, Илья. Ты крал у меня не просто чугун, ты крал у меня имя! «Демидовский металл» — это марка! А теперь? Теперь над нами англичане смеются!

Толпа замерла. Слышно было только гудение печи и тяжелое дыхание Демидова.

— Ты думал, я дурак? — Демидов обвел взглядом остальных мастеров. — Думал, барин в Екатеринбурге сидит, ничего не видит? Барин видит, когда его карман пустеет! Вы воровали, прикрываясь бородами и сказками про «душу металла»!

— Павел Николаевич… — проскулил Савва Лукич. — Не губите… Бес попутал…

Демидов сплюнул.

— Слушать сюда! — он развернулся к строю всем корпусом. — С этой минуты здесь один закон. Его закон.

Он указал на меня.

Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и чувствовал странное. Я ожидал, что буду злорадствовать. Что буду наслаждаться моментом триумфа. Но вместо этого я чувствовал… уважение.

Этот самодур и игрок, прижатый к стене, не стал юлить. Он не стал искать компромиссы. Он ударил по своим, по «родной крови», так, как умеет бить только настоящий Хозяин. Безжалостно. Наотмашь. Потому что бизнес — это война, а на войне предателей расстреливают.

— Воронов ставит свои весы, — чеканил Демидов, и каждое его слово падало, как тяжелый молот на наковальню. — Воронов приносит свои пробирки. Воронов пишет устав. Кто тронет хоть одну гайку без его ведома… Кто хоть слово пикнет про «дедовские методы»…

Он сделал паузу, обжигая взглядом каждого.

— Пойдет вон. В ту же секунду. Без расчета. С голой задницей. Без рекомендации. В чем стоит — в том и вышвырну за ворота. И волчий билет выпишу такой, что вас даже навоз чистить не возьмут по всей губернии. Всем ясно⁈

— Ясно, батюшка… — прошелестел нестройный хор голосов.

Илья Кузьмич стоял красный, как рак. Его мир рухнул. Его авторитет, который он растил десятилетиями, был растоптан на глазах у подмастерьев за три минуты.

— Вон с глаз моих, — бросил Демидов и отвернулся. — Работать. И молитесь, чтобы Воронов не нашел еще чего-нибудь.

Мастера попятились, кланяясь, и растворились кто куда, словно крысы по щелям. Остался только гул печи и запах гари.

Демидов стоял ко мне спиной, плечи его опустились. Вся энергия, державшая его вертикально, вытекла вместе с криком. Теперь