Касабланка - Майкл Муркок Страница 5

Это была европейская логика, к которой я всегда относился с подозрением, если её излагал араб, и всё же снова был вынужден согласиться с ним. Это чисто арабское слово несло в себе глубокий смысл — смесь статуса, харизмы, наглости, обаяния и удачи. В мире, где правители, даже социалистические президенты, рассматривались как представители бога, а не только государства, это имело решающее значение теперь, когда фундаменталисты набирали такую силу. Мой шеф всегда жаловался, что наши люди в Москве упорно отказываются понимать: для мусульман, даже для наших собственных, политика и религия были синонимичными.

— Проблема, — продолжал мой спутник, — никогда не заключалась в том, как свергнуть Хасана, а в том, кто придёт ему на смену.

И снова я согласился. Из чисто сентиментальных соображений я не видел никакого смысла в замене Хасана, который с 1976 года (когда он, уведя свой народ в пустыню, мирно занял Испанскую Сахару) зарекомендовал себя как блестящий политик. Его авторитет в стране и во всём мире никогда не был так высок. Марокканские войска отважно сражались бок о бок с сирийцами на Голанских высотах, и в то же время Хасан призывал евреев возвращаться в его страну, проявляя к другим конфессиям ту терпимость, которую его великие предки практиковали на протяжении всего своего долгого правления в Африке и Европе. Он демонстрировал этическую и прагматическую мудрость, по меньшей мере равную мудрости Садата, и любой намёк на наше вмешательство в его правление лишил бы нас авторитета во всём мире.

Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.

Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:

— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!

— Под чьим началом? — спросил я.

Он не ответил.

Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».

— Вам не кажется, что мы изрядно отстали от жизни в нашей профессии? — сказал я. — Японцы занимаются коммерческим шпионажем, империей рынка. В этом куда больше смысла.

Он, как и следовало ожидать, выразил неодобрение:

— Смысл, конечно, есть, если у вас есть что продавать. В наши дни у Москвы очень мало того, что нужно людям. Вы полагались на экспорт идеала.

— Но сейчас это немного устарело. В наши дни мы пытаемся выйти на потребительский рынок. Мы просто давно не практиковались.

Он пренебрежительно отмахнулся:

— Если война не разрастётся, у вас всё получится, я уверен. У вас всё ещё есть низкооплачиваемая и чрезвычайно дисциплинированная рабочая сила.

Его ирония показалась мне безвкусной. Я по-прежнему с подозрением относился к арабским социалистам. Мне было комфортнее с традиционными искателями власти.

Мы вернулись в «Мамунию», и я поднялся в свой номер, договорившись встретиться с ним за ужином. Повинуясь порыву, я попытался дозвониться в Касабланку, но мне ответили, что никто не снимает трубку. Пытаясь не думать о Наде, я включил телевизор и стал смотреть фильм с Джеймсом Кэгни «Янки Дудль Денди», дублированный на французский язык с арабскими субтитрами. В конце концов я выключил телевизор и послушал новости по радио. Как обычно, Англия оправдывала перед своими союзниками по ЕС очередное проявление американской дипломатии канонерок, в то время как Израиль обвинял Сирию в вооружении палестинских партизан, недавно примкнувших к ООП. Вторжение Южной Африки в Мозамбик и пограничный спор Ливии с Тунисом, похоже, проходили без какого-либо сопротивления.

Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма — американцы.

Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение — только по одной из линий — восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.

— Подождите, пока вы с ним не встретитесь, — сказал он. — Он вас покорит.

У меня был приказ. Выбора не оставалось. На следующее утро нам предстояло перевалить через Высокий Атлас и направиться в небольшой городок на краю Сахары, который был колонизирован «Клуб Мед{3}» и посещался преимущественно французами среднего класса в возрасте под сорок. В 1928 году Уарзазат был гарнизонным городком Иностранного легиона на месте старой касбы{4} и не раз подвергался нападениям различных банд решительных повстанцев, которые отказывались принимать европейское покровительство и не были окончательно усмирены даже к началу Второй мировой