Неправильный попаданец - Катэр Вэй Страница 3

Дом я нашёл быстро — насколько это может сделать жирный идиот. Одышка, грузность и моя убогость не давали возможности двигаться быстро и легко. Едва переставляя ноги, я добрался до искомого домика. Благо, это было недалеко.

Жилище оказалось самым убогим, какое можно было найти в округе: покосившаяся изба, словно сошедшая со страниц старинной сказки. Калитка держится на соплях, а забор… его и забором-то не назовёшь — скорее, хаотично натыканные колышки, кое-как связанные верёвками.

Калитка была закрыта на какую-то хитрую заслонку. Устав разбираться с этим, я просто вынес калитку жопой. Благо, жопа у меня была колоссальных габаритов — сработала как таран.

В домике-избе было темно. Дверь опять-таки заперта. Пошарив по карманам, я нашёл одинокий ключик. Благо, карманов было всего два: один на груди рубахи, один — справа на штанах. Левый был оторван и висел лоскутом.

Спотыкаясь и падая, я проломился по дому — в прямом смысле. Кругом мусор, хлам и вещи, разбросанные как попало. Я сносил всё на своём пути, пока на ощупь не разыскал кровать.

Всё тело болело, ломило и ныло. Кровать, как и скотское покрывало, была липкая и жирная. Оно липло к рукам и одежде, оставляя противный след. Стараясь не обращать ни на что внимания, я довольно быстро впал в тяжёлый и беспамятный сон.

Глаза открылись. Ковёр. Старый советский ковёр перед моими глазами. Боги! Я такое видел последний раз лет сорок назад — у бабушки в деревне. Где я, вашу мать? Я же разбился!

Стопэ! Дед! Мелкие ушлёпки! Точняк. Я попал — и явно не в сказку. Муа-ха-ха. Я заржал в голос и тут же прикрыл жирными, липкими ладошками свою убогую хлеборезку. Ощупал лицо и череп — и сразу захотелось завыть. Последние надежды на то, что это бред разбитой башки, исчезли, как летний дождик в зной.

Встать удалось с безумным трудом. Тело не хотело слушаться — каждое движение требовало невероятных усилий. Я мутным взглядом осмотрел свою тушку — точнее, то, что можно было осмотреть. Например, член: захочешь — не увидишь. Причём это было не столько пузо, сколько вагон складок, свисающих со всех сторон.

Челюсть свело от отвращения к себе — точнее, к своему новому телу. Чисто ради стёба я сосредоточился на ближайшей шмотке, валявшейся в горе вокруг кровати. Выпрямил руку, направил на неё и начал дуться, делая попытки поднять её силой мысли.

Результат последовал почти незамедлительно — правда, не тот, которого я ожидал. Такого безумного желания посрать я не испытывал никогда прежде. И тут возник ряд вопросов и проблем.

Первая проблема заключалась в том, чтобы тупо встать. Это оказалось крайне сложно. Встать-то я встал, вот только ноги послали меня в эротическое путешествие — и я со всего маху навернулся в гору шмотья. Под ним оказались какие-то угловатые и твёрдые предметы. Было больно.

Матерясь и чертыхаясь, едва не родив через жопу, я всё же поднялся на ноги. Теперь встал второй вопрос: куда скинуть балласт? Вот уже пять минут я бегаю по дому и территории перед домом. Бегом это можно назвать едва ли — я тупо не предназначен для бега. Каждое движение отдавалось тяжестью в груди и болью в коленях, а дыхание сбивалось после первых же шагов.

Наконец, когда дно уже начало давать слабину, я увидел искомую будку.

— Аллилуйя!!! — во всё горло проорал я, пытаясь перекрыть какофонию звуков, вырывавшихся из меня.

Следующий ужас настиг, когда я осознал: бумаги-то тут нет! Вот это стало поистине сильнейшим испытанием. Оставив на полу штаны — если это убожество можно так назвать, — я принялся шарить по двору. Искал колодец, бумагу или, на худой конец, лопух.

Не было ничего. «Боги! Да как так-то?» В целом я уже ничего не стеснялся. Вчерашние воспоминания — как и воспоминания моего тела — накатывали волнами. Для меня ходить голым по двору, оказывается, нормально. Быть битым — тоже: все местные издеваются надо мной. Мать и отец давно умерли, а подкармливают меня лишь некоторые соседи — чтобы с голоду не сдох.

Собственно, то, что я не работаю и попрошайничаю, многих местных и бесит. Имущества у меня нет, кроме дома; сил нет, и стержня — тоже. Хотя причём тут стержень? Тут явный набор диагнозов: даун, аутизм, отсталость в развитии и бог ещё знает что. Причём в самых ужасных проявлениях. «Забавно будет, когда я стану… А кем я стану?»

Все попаданцы — обычно бывшие боги, великие личности и так далее. А я кто? Паренёк предпенсеонного возраста с хорошо подвешенным языком…

«Как двусмысленно… Хотя мой язык меня спасал столько раз, что и представить сложно…»

— Петруха! — мой домик пошатнулся. Сразу вспомнилась сказка про Ниф-Нифа и Наф-Нафа. — Недоразвитый! Сюда иди!

То, что я Петруха, я уже понял; то, что недоразвитый, — увидел в зеркале. Но зачем так грубо? А домик почему шатается? То, что он убогий, я понимаю, но всё равно его надо серьёзно «вшатать», чтобы он начал дрожать. Едва перебирая жирными и опухшими ножками, я выполз на порог и открыл дверь.

Там стоял довольно статный мужчина: причёсанные тёмные волосы с сединой на висках. Эта седина ему очень шла. Эдакий доктор Стрэндж, мать его. Даже красный плащ присутствовал. Я осмотрел его мутным взглядом. Всё же пол-лица опухшее, а зрение явно изначально было далеко от идеала.

— Что лыбишься, уродец? Смешно тебе? — крайне злобно выкрикнул «доктор Стрэндж».

— Давайте без грубостей, — я сделал шаг ему навстречу. — Пока не совсем понимаю, о чём речь, но договориться всегда можно.

Второй шаг я сделать не успел. Меня подняло в воздух, перевернуло вверх тормашками и прижало к стене «моего» дома. Я улыбался и смеялся — это был приступ истерики. «Магия! Магия есть в этом странном, сраном мире. А то, что я убогий идиот, ничего не значит. Главное — то, что у меня внутри. И сейчас я это докажу».

— Уважаемый, давайте вы меня поставите на ноги и расскажете суть всех ваших претензий!

— Ты избил моего сына, мразь. И ты ответишь за это.

«Ах-ха-ха». Я смеялся мысленно, чтобы не обидеть этого идиота. Классика клиники — моя стихия. Доказать идиоту, что он идиот. Начнём.

— Уважаемый, первое…

Глава 2

Диалог, собственно, так и не состоялся. Поначалу чёртов маг никак не мог разобрать моих слов. Моя отёкшая тушка, перевёрнутая вверх тормашками, категорически отказывалась говорить внятно. Да и складки живота, лежавшие