Твои валентинки - Анастасия Стер Страница 66

я шепотом добавил: – Я доберусь до самых потаенных, самых уязвимых уголков вашей души, чтобы вытащить наружу всю вашу страсть. Она, безусловно, в вас есть, только вы почему-то упорно держите ее под замком, – от меня не укрылось, как у Мии перехватило дыхание. И я сдержанно ухмыльнулся, прежде чем пообещать: – Вам будет больно. Вы будете меня ненавидеть. Проклинать.

Не сдержавшись, я все же коснулся ее. Рука, секундой назад все еще висевшая в воздухе рядом с ее волосами, опустилась к шее. Мия шумно втянула носом воздух, и я провел пальцами по ее влажной коже, опустившись к ключицам и задержавшись там. Всего на мгновение.

Я чувствовал бешеный стук ее пульса и, отступив, продолжил, глядя в глаза:

– С этого момента вы принадлежите мне. Ваш талант. Ваша душа. Ваша музыка. До последней ноты, – несмотря на то, что я говорил о музыке, между строк повисло нечто большее. Темное желание, подстегиваемое постыдным влечением. На какую-то долю секунды я позволил себе забыть, что передо мной студентка. И просто наслаждался тем, как по ее бледной, точно фарфоровой коже разливался отчетливый румянец.

Мия приоткрыла губы, будто желала что-то сказать, но не нашла слов, словно не меньше меня ошеломленная сгустившимся в кабинете воздухом и повисшим между нами напряжением.

– Не пожалейте, Мия, – заполнил я тишину вместо нее, позволив себе вольность. Позволив себе произнести ее имя вслух. И оно молниеносно привело ее в чувства.

Вместо былого смущения Мия снова воззрилась на меня с кипящей яростью.

– Не пожалею. А вот вы, маэстро, будьте осторожнее с желаниями. Говорите, до последней ноты?.. – она улыбнулась. Той улыбкой, что прячет за собой отнюдь не веселье. – Будем надеяться, что партитура окажется вам по зубам.

Не дожидаясь моего ответа, Мия развернулась и решительно вылетела за дверь, оставив ее нараспашку. В воздухе продолжал витать аромат дождя с привкусом чего-то сладкого. И сердце впервые за долгое время зашлось в стремительном ритме по причине, не имевшей прямого отношения к музыке. Оно жаждало принять вызов и подчинить дерзкого кролика своей власти.

Глава 3. Симфония унижений

Мия

Первый урок начался с тишины.

Когда я прибыла в назначенное время, Хибберт жестом указал мне на рояль. Сев за него, я сцепила на коленях руки в замок, стараясь унять дрожь. Какой бы храброй мне ни хотелось казаться перед ним в тот день, когда дала твердое согласие, в душе меня охватывала паника. И все становилось хуже оттого, что передо мной был именно он. Страх соперничал с чувствами совершенно иного рода. С теми, что я держала под контролем, наблюдая за маэстро со стороны, но с трудом могла подавить в себе в непосредственной близости. Он будто магнитом притягивал все мое внимание.

Переведя взгляд на Хибберта, заметила, что он пристально за мной наблюдал. А затем кивнул на рояль, слегка приподняв бровь.

Хочет, чтобы я сыграла?

– Что мне исполнить? – тихо спросила у него, в ответ получив очередной непостижимый взгляд.

Таков его метод? Считает, я не достойна даже слов?

Упрямо фыркнув, я поставила пальцы на клавиши. Страх исчез. Во мне будто переключили тумблер. Так происходило всегда.

Сыграв первые ноты «Лунной сонаты» Бетховена, я мельком взглянула на маэстро. Его лицо все еще ничего не выражало. Сдержав тяжелый вздох раздражения, я закрыла глаза и отдалась процессу.

– И снова играете так, будто боитесь запятнать клавиши, – голос Хибберта прозвучал возле моего уха. Я настолько погрузилась в процесс, что не слышала его приближения. Распахнула глаза и перестала играть. Его дыхание коснулось шеи. По спине пронеслась волна дрожи. – Продолжайте, – велел он, дотронувшись до моих пальцев. Обжигая. Будто оставляя след под кожей.

Следуя желаниям Хибберта, я принялась играть один и тот же отрывок. Снова, и снова, и снова… До изнеможения. До боли в пальцах. А он только смотрел, время от времени бросая унизительные комментарии или одно простое: «заново».

Спустя долгие изнурительные часы моя выдержка и привычная отстраненность дали трещину, сквозь которую, подобно лаве, вытекла злость. Я со всей силы ударила по клавишам, извлекая уродливый, лишенный гармонии звук, поморщилась и уставилась на Хибберта. Впервые за день в его глазах промелькнула вспышка. Одобрение. Голод… Тот же голод, что я заметила в день, когда нагрянула к нему в кабинет. Тогда подумала, что мне показалось. Что я проецировала на него свои желания, видела то, что хотела. Могла ли я тогда ошибаться?

Ты для него эксперимент, Мия. Не обольщайся. Не подпитывай свою старую влюбленность в мнимый образ. В нем мало схожего с реальностью.

Вечером того же дня, замерев в ванной перед зеркалом, я ловила себя на бесконечных воспоминаниях о его голосе, редких прикосновениях и об аромате с пряными нотками, который, казалось, въелся в меня навеки, сколько бы я ни пыталась стереть его, стоя позже под душем.

При мыслях о Хибберте меня всякий раз переполняли ненависть, страх и темная, запретная жажда. Все эти чувства оплетали шею, как удавка. Но вместо стремления освободиться, меня удерживало порочное желание затянуть узел потуже.

* * *

Следующие пару недель напоминали забег в преисподней. Хибберт стабильно испытывал мою выдержку. На третий день я сорвалась: ему удалось довести меня до слез своим ледяным презрением. Он все продолжал твердить, что я робот с садящимися батарейками. Если не сумею их заменить, мне нечего делать на конкурсе, если только не желаю опозорить консерваторию. Самое жуткое, что где-то в закоулках разума ему вторил мой собственный голос, подтверждая правдивость слов.

Но Хибберт не всегда был жесток.

Временами он позволял себе похвалу, хотя позже обязательно компенсировал ее очередной порцией критики. Пару раз приносил мне горячий шоколад после особенно изнурительных уроков. Я понимала, что все это часть его изощренной игры. И все же не могла не реагировать на редкие всполохи тепла с его стороны. Они проникали в самые уязвимые уголки души, подпитывая запретные чувства и мою извращенную тягу к своему мучителю, разжигая искры надежды, когда маэстро одаривал меня редкими улыбками, пусть даже в действительности они напоминали оскал хищника, учуявшего кровь.

Так продолжалось изо дня в день. Мои вспышки несдержанности учащались, просачиваясь в музыку, но Хибберту было мало. Всегда, черт возьми, мало.

– Ненавижу, – процедила я сквозь зубы, когда он в очередной раз приказал мне повторить последний отрывок.

Себя? Его? Музыку? Свою жизнь? Если бы я понимала… Но это тлетворное чувство заполняло каждую клеточку тела.

– Меня? – будто прочитав мои