Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс Страница 3

— Того никто не ведает. Но встретим, приветим и к службе подготовим. Монастыри примут избранных. А как найдут дорогу? Избранных путь сам отыщет. Остаётся лишь довериться ему.

— Чудно… Обещаете, что это будут не очередные самозванцы, а хорошие бойцы, чующие нечисть?

— Ваше Величество. Пока в деле не увидим, не узнаем. Но по мне, такой шанс упускать не стоит. Вы не представляете, насколько Митрополит был раздражён тем фактом, что я предложил на время оживить древнее место, что было ещё до волхвов — многобожников. Лучше поторопиться с решением, государь. А то ведь Митрополит и передумать может.

— Действуйте, Константин Петрович! — словно шашкой рубанул ладонью воздух Александр. — И смотрите! На этот раз не подведите меня!

Уже через неделю в глухих карельских лесах ночью при полной луне группа монахов ходила по мягкому мху, ковром покрывающего старые гранитные плиты с выбитыми богопротивными фигурками.

Неистово крестясь, служители Господа в одних только им понятных местах втыкали в землю странные, почти истлевшие от времени дубовые колья с нанесенными рунами давно ушедшей цивилизации. Ох и святотатство, пользоваться реликвиями забытой веры! Но против сил Преисподней любые средства хороши… И милостивый Господь простит это прегрешение своим верным сынам.

Глава 2

Приходила я в себя постепенно, как будто всплывала из глубокой, тёплой воды. Сначала было ощущение тела — удивительно лёгкого, почти невесомого. Потом — запах. Тонкий, едва уловимый, дымный, словно где-то неподалёку тлели угли или давно погас костёр, но память о нём ещё держалась в воздухе.

Я лежала на земле. Под спиной мягко пружинил ковёр из сосновых иголок, сухих, чистых, пахнущих солнцем и смолой. Было тихо. Не той музейной тишиной, в которой слышно собственное дыхание, а глубокой, природной — спокойной, принимающей. Я открыла глаза.

Мир вокруг выглядел почти тем же — сосны, камень, свет, — и всё же что-то было не так. Неуловимо. Как в комнате, где вроде бы ничего не переставляли, но ты сразу чувствуешь: здесь кто-то был. Воздух казался плотнее, свет — мягче, тени — гуще.

Мне было… спокойно. Я даже удивилась этому ощущению и мысленно перебрала слова, пытаясь подобрать точное.

Спокойно — не совсем.

Хорошо — слишком просто.

И вдруг нашлось: благостно.

Слово странное, старомодное, но удивительно подходящее.

Впрочем после этого ко мне пришло осознание того, что лежу я голая, покрытая лишь непонятной грубой тряпицей, а иголки покалывают мне спину не через тонкий свитшот, а царапают кожу безо всяких препятствий. По шее пробежало какое-то насекомое, шустро перебирая лапками и я подскочила, держа дерюжку на груди, чтобы не свалилась. А потом почувствовала прикосновение. Чью-то руку. Она держала мою — осторожно, но уверенно. Кожа была сухой, тонкой, как старый пергамент, тёплой, живой. Надо мной склонился человек.

Старик — или, вернее, очень пожилой мужчина. Лицо его почти скрывала белая борода, густая, неровная, с такими же белыми, кустистыми бровями. Глаза — светлые, внимательные, смотрели на меня без тревоги, но с ожиданием, словно он ждал именно этого момента.

На нём была простая тёмная одежда — длинная, свободная, подпоясанная верёвкой. Поверх — грубый, выцветший плащ или ряса, не сразу поймёшь. На голове — простая шапочка, тоже тёмная, без украшений.

Я моргнула.

— Мне… — голос прозвучал глухо, будто не совсем мой. — Мне что, плохо стало? Я… сознание потеряла?

— Очнулась дева, — сказал он негромко. — И то, слава Богу.

Речь его была немного странной, не современной. Он помог мне сесть, а потом… я уперлась руками, чтобы встать.

Земля ударила в ладони — и мир разом треснул.

Сначала звук. Глухой, тяжёлый, будто под самой кожей: топот копыт, сбивчивый, рваный, всё ближе. Скрип тележных осей. Металл о металл. Чей-то короткий, злой окрик.

Потом — голоса, сразу много. Не слова, а обрывки, как если бы кто-то рвал ткань на лоскуты.

«Не пущай…»

«Матушка… матушка…»

«Господи, спаси и сохрани…»

Вдруг — песня. Девичья, тонкая, на одном дыхании. Всего две строчки, оборванные на середине, будто певицу резко дёрнули за плечо. Мелодия застряла в голове, завибрировала, пошла кругом.

Запах дыма. Кислый, сырой. Пот и кровь.

Картинки накладывались одна на другую: босые ноги по холодной земле, подол, испачканный глиной, узелок в руках, выскальзывающий, падающий. Чужой плач — высокий, захлёбывающийся. И рядом — чужая мысль, чёткая, как удар: успеть бы до темна.

Кусок дерюги, в который я куталась, добавил своего: озноб, долгая дорога. Женщина, считающая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три… не оглядываться.

И вдруг — тишина. На долю секунды.

А затем — страх, древний, плотный. Страх перед лесом. Перед ночью. Перед тем, что не имеет имени.

Информация шла валом, без очереди, без жалости. Даты мелькали, как искры — 1647, 1663 — и тут же гасли. Чужие имена всплывали и тонули, не успев оформиться.

— Где мои перчатки??? — закричала я, пытаясь перекричать этот страшный поток. Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу.

— Ах, ты напасть, — засуетился Филарет, — голова два уха, возьми вот рукавицы мои, ох, беда… Как есть — запамятовал!

Я натянула устрашающего размера рукавицы, в каждую из которых могло уместиться обе мои ноги и теперь неловко куталась в импровизированный, местами драный, “палантин”. Поток отпускал медленно, неохотно.

“Ограбили меня, что ли?!”

— У меня… у меня же ещё сумка была! С документами.

Я завертела головой. Старик покачал головой и чуть сжал мою руку.

— Оставь, пустое, — сказал он спокойно. — Пойдём со мной в скит. Отдышишься.

Я хотела возразить сначала. Спросить. Но не сделала ни того, ни другого. Просто кивнула. Поняла, что так надо.

Старик повернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. И я пошла — всё ещё не до конца понимая, что происходит, но доверяя своему странному спутнику полностью. Только куталась в тряпку эту, да поправляла широченные рукавицы, которые доходили мне до локтя.

Скит оказался совсем рядом — небольшая изба, почерневшая от времени, прижавшаяся к скале так, будто росла вместе с ней. Ни табличек, ни дорожек, ни других следов цивилизации вроде ограждений или фонарей.

Я замялась у порога, не зная, как здесь принято. Старик вошёл первым, пригласив меня жестом. Внутри было тепло, пахло дымком, травами и чем-то ещё — сухим и терпким.

— Как вас… — начала я и осеклась, не зная, как спросить правильно.

— Филарет, — сказал он просто. — Раб Божий.

Я кивнула и, помедлив, представилась в ответ:

— Ксения.