Сахар и снежинки - Кристин Каст Страница 8

Слова до сих пор горькие на вкус.

— И мне пришлось стоять там перед семьей, друзьями и, по сути, всеми, кого я когда-либо знала, и улыбаться, только чтобы не развалиться на части. Так что… да. Я не могу доверять судьбе, — заканчиваю я тихо, — и определенно не могу доверять своим инстинктам, когда дело доходит до любви. Лучше быть одной, чем выглядеть клоуном.

Я не могу заставить себя посмотреть на него, пока нет. Последнее, что я хочу увидеть, — жалость или, что хуже, насмешку, запечатленную на его лице. Будто я просто какая-то глупая девочка, которая должна была усвоить урок. Которая должна была нарастить толстую кожу, перестать ныть, двигаться дальше.

Тихий звук нарушает тишину, ткань шуршит по дереву. Его белая термофутболка скользит по полу и останавливается у моих ног.

— Показалось, что ответ заслужил целую футболку, — говорит Уэст.

Мягкая улыбка трогает уголок моего рта, и я тогда поднимаю на него взгляд. Огонь окрашивает его в золото и тени. Он весь состоит из сплошных мышц и жестких линий. Когда он шевелится, мускулы на груди двигаются, играя под загорелой кожей. Серебристые нити пробиваются сквозь темный пушок волос на груди, поблескивая, как металл.

По мне прокатывается острый и жадный жар, и когда наши взгляды встречаются, дыхание застревает в горле. Он смотрит на меня так, будто видит каждый обнаженный, ноющий кусочек той правды, что я только что признала, потому что несет ее и в себе тоже.

Комната замирает. Огонь потрескивает, снег стучит о стекла, и пространство между нами, кажется, сжимается, прежде чем он шепчет:

— Твоя очередь, Эмми.

Я беру печенье и откусываю мягкий сахарный кусочек, в голове перебирая полдюжины дразнящих вопросов, которые вернули бы нас на безопасную территорию, в пространство, которое кажется менее напряженным, чем это эмоциональное раздевание, меньше похожим на осторожное расстегивание и обнажение всего, что я держала под замком.

Но на самом деле я этого не хочу.

Стоя без одного носка, тепло вьется вокруг, огонь танцует на стенах, а этот прекрасный мужчина смотрит на меня, словно я стою всей правды в мире, и я, возможно, наконец готова к переменам, которых так долго избегала. Может быть, не только небо за окном разверзлось.

— Какова настоящая причина, по которой ты не со своей стаей?

Его ухмылка меркнет, и он проводит рукой по густым волосам.

— Полагаю, справедливо получить этот вопрос после того, что задал я.

— Посмотрим, стоит ли твой ответ моего свитера, — я прикусываю нижнюю губу и поднимаю лакомство в руке. — Если он будет действительно хорош, я даже дам тебе печенье.

Уголок его рта дергается, будто он собирается поддаться игривости, но насмешка угасает в его глазах, сменяясь чем-то более тяжелым.

— Я должен был стать Альфой, а Альфе нужна…

— Пара.

— Да, — он издает короткий, безрадостный смешок. — Я никого не искал до этого. Не было времени. Был слишком занят заботой о стае, исправлением того, что требовалось, был тем, на кого все опирались. Я просто предполагал, что когда придет моя очередь, судьба и Старейшины позаботятся об остальном, как они сделали это для Альфы до меня и для того, кто был до него…

Он медленно выдыхает, опускается взгляд в пол, будто воспоминания записаны в завитках сосны.

— Я перевоплотился на Солнцестоянии, заявил о своем желании найти предназначенную пару. Очевидно, у судьбы были другие планы. Она пропустила меня. Прошла мимо, словно я недостаточно хорош. Может, так и есть. Не знаю.

Тишина растягивается. Огонь потрескивает.

— Неважно, — его челюсть работает, мышца дергается. — Кончилось тем же. Нет пары. Нет божественного благословения. Нет символа единства или хорошего примера для стаи. Нет Альфы.

— Это была не твоя вина, — говорю я. — Они не должны были заставлять тебя уйти из стаи.

Когда его взгляд наконец снова встречает мой, глаза цвета грозовой тучи пронизаны чем-то хрупким.

— Они не выгоняли меня. Я ушел. Я не заслужил права вести стаю, — он тяжело повел плечами. — Поэтому я живу здесь.

Долгое мгновение ни один из нас не говорит, и все, что я слышу, — это ровный стук собственного сердца.

— Знаешь, — говорю я тихо, — для того, кто думает, что не заслужил права вести, ты все еще держишься так, будто все еще это делаешь.

Он морщится.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все еще ведешь себя как Альфа.

Его брови взлетают, по лицу пробегает легкое удивление.

Я жестом указываю на него, держа в руке печенье.

— Ты впустил меня к себе после того, как я напала на тебя, позаботился, чтобы я не замерзла насмерть, и теперь позволяешь мне оставаться в твоем доме, не задавая вопросов. Ну, кроме этих, — я пожимаю плечами. — Если это не примеры лидерства, то я не знаю, что.

Он выглядит так, будто хочет возразить, но не находит слов.

— Ты все еще Альфа, — бормочу я, еще тише. — Просто раненый.

Его глаза темнеют, и он делает шаг вперед.

— Эмми…

То, как низко, хрипло и почти рыча он произносит мое имя, превращает каждый нерв в моем теле в электрический заряд.

Я с усилием сглатываю.

— Думаю, ты заслужил свитер.

Я подношу сахарное печенье ко рту и зажимаю его зубами, пока стягиваю свитер через голову. Теплый от огня воздух касается кожи, и я бросаю свитер на диван, где он падает с мягким шелестом. Я доедаю печенье, сладкий сахар прилипает к губам.

Крошки осыпают грудь, застревая в розовом кружеве бюстгальтера. Не думая, я провожу пальцем по коже, сметая их, а затем подношу тот же палец ко рту, слизывая последние крупицы сахара.

Когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что Уэст наблюдает за мной. Серебристый блеск в его глазах ловит свет, мерцает, а затем расползается, пока обе радужки не загораются, как расплавленная сталь.

Что-то первобытное отзывается во мне. Дыхание замирает, сердце сильно бьется о ребра. Каждый дюйм кожи кажется слишком тесным. Моя лиса потягивается, урчание поднимается в глубине горла.

Я снова подношу палец ко рту. На кончике все еще есть крупинки сахара, сверкающего, как иней. Я провожу по нему языком, ощущая сладость, а затем выпускаю то урчание, что копилось в горле.

Его дыхание углубляется, мышцы двигаются, грудь поднимается и опускается с каждым медленным, прерывистым вдохом, взглядом он следит за движением влажного кончика моего пальца у губ. Я почти чувствую, как его контроль ослабевает, как волк внутри рыщет прямо под поверхностью, ожидая разрешения вырваться на свободу.

Я обсасываю сахар с большого пальца и