Писательница на полставки - Катя Рут Страница 10

прикосновениях. Женщины, которые не боятся называть тело телом, а страсть — жаждой, которую не утолить словами.

Саша вытащила наугад тонкую книгу в потертой обложке с легким запахом пыли. Она давно читала ее — в ту осень, когда закончила курс по французскому. Она тогда всего пару недель встречалась с парнем на год старше ее, но тело помнило многое: легкий укус на ее замерзшей ключице, его теплый кашемировый шарф, и как она, смеясь, целовала его в висок.

Но это были слишком мягкие воспоминания. Хотелось описать любовь как крик, не что-то романтическое, а животный звук, идущий откуда-то из-под ребер. Невоспитанный голос желания, которому плевать на риторику.

Она отложила книгу и достала другую — такой же тонкий томик Эрно. Его она читала его в стоя метро, вцепившись в поручень и ощущая, как от выверенных фраз у нее вспыхивают уши. Но не от пошлости, а от узнавания себя. От принятия памяти тело. Тела, которое в отличие от мозга еще может ждать звонка того самого, как собака — звука хозяйского ключа в замке.

Тонкая, почти дневниковая проза, но с такой концентрацией плотских ощущений, что кажется, будто читаешь не текст, а рассматриваешь след на простыне.

На пол упала закладка — старый билет в кино, и Саша улыбнулась этому клочку прошлого.

Потом — Нельсон. Она открыла ее книгу наугад, как гадают на кофейной гуще. Эта история пахла, как квартира другого бывшего: немного кофе, немного свежей краски на стенах в процессе скромного ремонта. Тогда она еще не знала, что можно писать так обо всем — о трансформации, сексе и даже о боли. Писать не как о биологии, а о философии, прожитой через кожу. Тут уже девушка подчеркнула одну фразу карандашом, но так мягко, словно погладила страницу грифелем.

Что было до желания? Может, прикосновение, которое не дает конкретного ответа? Или взгляд, который не требует быть красивой?

В комнате потеплело. Со стороны улицы солнце подбиралось к подоконнику. Кожа на коленях нагрелась, как от чая, который держишь в руках слишком долго. Саша зажмурилась.

Нужная фраза наконец пришла. Это случилось медленно, как поцелуй в темноте, не нуждающийся в объяснениях, но все же случилось:

«‎Любовь это не придуманное чувство. Это шрам на коже, решила ничего не забывать».

Саша открыла ноутбук. Экран мгновенно вспыхнул, будто скоростью реакции поощряя ее возвращение к делу. Слово за словом, предложение за предложением — текст начал складываться, сначала осторожно, как будто сам к себе прислушивался.

Она начала с простого — вопроса, который все утро вертелся у нее в голове:

«‎Почему, когда речь заходит о теле, даже самые достойные авторы теряют писательское мастерство?»

Саша вспомнила тот странный роман, где мужское достоинство называли «жезлом страсти» и даже «‎шариковой ручкой, создающей новую жизнь, но не на бумаге» (как же это оскорбило ее писательские чувства!) и то, как она потом не смогла нормально смотреть на обычную шариковую ручку целую неделю. Или другую книгу, где женскую грудь сравнили с «яблоками, томно покачивающимися на ветру». Яблоками! Томно покачивающимися!

Она усмехнулась. Нет, это все было слишком несерьезно. Словно тело — это мифологическое существо, к которому нельзя подойти без спецподготовки, маскировки и метафор, устаревших еще пару веков назад.

«Почему нам неловко называть вещи своими именами? Почему “бедро” звучит в тексте откровеннее, чем “вспыхнувшая страсть”?»— написала она.

В голове пересеклись вчерашние разговоры, строчки Эрно и Нельсон, ощущение тепла на коленях, и даже тот смех, который звучал за вином с подругами, когда кто-то сказал: «А потом он как начал “проникать”, и мне захотелось проникнуть сквозь пол и исчезнуть».

Саша едва успевала записывать мысли, как будто их диктовал кто-то другой и явно торопился. Про то, как язык любви стал языком стыда. Про то, как в попытке быть «элегантным» текст становится фальшивым. Про то, как прикосновение в прозе звучит искренне только тогда, когда автор решается сказать «‎рука», а не «‎ласкающая конечность». И что, может быть, речь про телесность должна вестись не о метафорах, а об уважении и внимании к деталям.

Она застыла на минуту, разминая пальцы после скоростного письма. Слова больше не звенели, теперь они текли, словно перестали бояться опоздать и доверились тем рукам, что фиксировали их в электронном файле. И в этом было что-то странно успокаивающее — как если бы кожа наконец получила возможность говорить.

***

Ответ пришел в тот же день, когда она отправила черновик текста. Почта пикнула, и Саша машинально обновила вкладку. Но вместо привычного «‎от Анны» там оказалось другое имя.

Даниил. Он ответил на письмо. Он сам написал ей, а не оставил это Ане (хотя теперь она стояла в копии). Как будто сашин черновик стал делом государственной важности. Как будто она, еще недавняя студентка филфака, не текст отправила, а политическое заявление.

Но вот содержание этого письма расстроило:

«‎Нет, это не подходит. Когда ты будешь в офисе? Давайте соберемся втроем, обсудим текст».

Саша перечитала письмо трижды. Потом еще раз, уже медленнее, как будто между двух строк могло скрываться поддерживающий комплимент ее работе или хотя бы незамеченный добродушный смайлик. Но нет. Все официально, лаконично, без малейшего намека на «‎ничего страшного» или «‎все исправим вместе». Только суровое «‎не подходит».

В груди что-то сжалось. Вряд ли это была обида, скорее, тревога, но такая сильная, что почти ощущаемая физически. Будто Саша, спотыкаясь, вышла на сцену, и кто-то резко выключил свет, а она потеряла равновесие. Или, наоборот, включил и направил на нее прожектор в самый неловкий момент, заставляя залиться слезами от излишней яркости.

Саша села ровнее и начала набирать ответ:«Привет! Я могу быть в офисе завтра с 12:00. Подойдет ли это время?»

Сообщение вышло слишком деловым, почти холодным, но переписывать его девушка не стала, просто нажала «отправить» и закрыла ноутбук.

На секунду ей показалось, что экран остался включен, будто выжидая. Но это было не устройство, это было все вокруг — все застыло в ожидании приговора.

Она встала, пошла налить воды. Стакан дрожал в руке, и Саша подумала, что снаружи она, наверное, тоже не выглядит достаточно спокойно. Словно каждый мог увидеть, как внутри у нее уже обрастают всякими неприятные подробностями самые панические сценарии.

«‎Они жалеют, что позвали меня».

«‎Я не понимаю, что они от меня хотят». «‎Вдруг это был мой лучший текст? Вдруг это мой максимум?»

Живот сжало от пустоты. Это был не голод, а пустота иного рода, в которой утонуло все: амбиции, надежды и