Осколки наших разбитых сердец - Daria Tetslova Страница 27

Я в ловушке. В огненной ловушке. Всё вокруг — дым, пламя, треск горящих досок. Но мне больно не от этого. Боль пронзает меня изнутри, потому что я не знаю, где моя дочь. Я не знаю, успеют ли её спасти.

Я чувствую, как ноги перестают держать меня, подгибаются, и я падаю на пол, на четвереньки. Кашель сотрясает моё тело, лёгкие горят, а реальность становится размытой, словно я смотрю на всё через мутное стекло. В ушах гул, в глазах слёзы, а в сердце — страх и отчаяние.

Последняя мысль пронзает меня, как нож: "С кем останется Лада, если я не выберусь? Она не знает своего отца. Она потеряет мать. Как она справится? Как она будет жить без меня?" Эти мысли обжигают сильнее огня.

Я чувствую, как тепло приближается, как пламя подбирается всё ближе, обволакивая моё тело. В голове вспыхивает образ Лады — её светлые волосы, её смех, её маленькие ручки, обнимающие меня. Я цепляюсь за этот образ, как за последний луч света в темноте.

Но силы покидают меня. Сознание медленно погружается во тьму, а вокруг всё сливается в одно — огонь, дым, боль и тишина.

Глава 14. Вирус по имени Олеся.

Игорь.

Самое ненавистное в моей работе — это, пожалуй, возня с бумагами. Терпеть не могу все эти протоколы, отчёты и бесконечные формы. Иногда кажется, что я не анестезиолог, а какой-то писарь в белом халате.

Уверен, что когда я попаду в ад, а в том, что это будет именно ад, сомнений нет, меня там встретят не котлы с кипящей смолой, а горы бланков. И все мои девять кругов ада будут заполнением этих самых бумаг.

Когда я шёл на анестезиолога, представлял себе, как буду сутками стоять в операционной, спасая жизни. Думал, что это будет напряжённая, но благородная работа. Как же я ошибался. Операции, конечно, есть, но большую часть времени я погребён под кипой документов. Бумажная волокита — вот что на самом деле занимает мои дни.

Оторвался от заполнения анестезиологической карты, взглянул на часы. Вроде есть пять минут. Мне срочно нужен перекур.

Спустился вниз, на лестничный пролёт у эвакуационного выхода. Закурил, прислонившись к стене, и уставился в окно. Снаружи жизнь шла своим чередом: люди спешили по своим делам, в детском саду напротив травматологического отделения бегали дети, визжа от восторга, и резвились под струями воды, которую из шланга направлял садовник. Он, очевидно, одновременно ухаживал за цветами и радовал детвору.

В Германии в это время года обычно прохладно, и я уже отвык за столько лет от жаркого лета, палящего солнца и тридцатиградусной жары. В этом плане Мюнхен меня полностью устраивал — климат, порядок, стабильность. Но минусы всё же перекрыли все плюсы жизни и работы там. Слишком многое оказалось чужим, слишком многое не давало покоя. Поэтому я и вернулся в Россию. Здесь всё было иначе: хаотично, порой непредсказуемо, но этот самый хаос был родным и знакомым.

За спиной раздаются шаги, кто-то спускается с лестницы и останавливается позади меня. Я поворачиваю голову и вижу Влада, который стоит сложив руки в карманах халата и смотрит на меня немигающим взглядом.

— Пациент? — уточняю у него причину того, что он стоит над душой и прожигает меня взглядом.

— Нет. Всё спокойно, — произносит он спустя несколько секунд молчания и подходит ближе. Достаёт пачку сигарет, хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. Я молча достаю свою и прикуриваю ему. — Спасибо.

Я затягиваюсь своей и выдыхаю струйку дыма в щель приоткрытой двери на улицу. Всё это время чувствую на себе изучающий взгляд Влада.

— Как в Германии работалось? — наконец задаёт он вопрос, выдыхая сигаретный дым.

Сколько ещё я буду слышать подобный вопрос в свою сторону? И все они с подъёбом. Для всех своих друзей я стал предателем и моральным уродом. А они, ебать, святые, только нимба над головой не хватает. Смешно.

— Ты прекрасно видел мои характеристики, Влад. Давай не будем тянуть кота за яйца. Не делай вид, что тебе пиздец как интересно, как и где я работал. Лучше сразу скажи, зачем затеял этот разговор. — Я тушу сигарету о край урны и щелчком отправляю её внутрь, разворачиваясь к нему всем корпусом. Пусть смотрит в глаза, если уж начал.

Влад прищуривается, словно взвешивает слова, но тут же срывается:

— Что с тобой, блять, произошло пять лет назад? — его голос становится резче, а взгляд — тяжелее. Он выбрасывает недокуренную сигарету и смотрит мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, сколько херни ты натворил, а потом просто взял и улетел? — его тон всё больше накаляется.

Его слова полны обвинений, но за ними чувствуется не только злость, но и обида. Влад искренне не понимает причин моих поступков. Я допускаю мысль, что он не знает всего, что было тогда, но это не меняет моего нежелания копаться в прошлом. Это уже закрытая глава в моей жизни, которую я давно перевернул, поставив жирную точку. Я переболел вирусом в своей крови по имени Олеся. Я выжигал всю свою любовь к ней, словно пытался очистить себя от яда. Ведь за маской милой и невинной девочки она оказалась той ещё сукой, разрушившей всё, что я когда-то считал настоящим.

Я не был идеальным в наших отношениях, и за мной грехи тоже водятся. Наши отношения начались с моей лжи, но мои чувства к ней были настоящими, и я не соврал ни в одном из своих признаний в любви. Я собирался рассказать ей про этот чёртов спор, о том, как всё началось, и о том, что я вышел из него, отказавшись от выигрышной тачки. Хотел объяснить, что для меня она была важнее любых глупых игр. Но мой проступок меркнет перед тем, что сделала она.

После этого я прекратил попытки выйти с ней на связь, перестал оправдываться за тот спор и согласился на предложение отца прилететь к нему в Мюнхен, чтобы окончить обучение уже там. Это казалось единственным правильным решением — уйти, оставить всё позади и начать с чистого листа.

А друзья… я уже не был уверен, что мы вообще были друзьями. После обнародованных фотографий — точно нет. Я считал нас близкими, но друзья не