100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 22

Мечтать

Сидя в самолете, глядя в иллюминатор, удивляешься, как это работает. Как происходит то, к чему все уже привыкли. Хотя бы раз летали. Сидели в самолете. От испуга намокали ладони. А теперь регулярно этим пользуемся. Летаем по разным местам земли. Более того, основы аэродинамики я изучал в институте. До этого – в школе. Сам в ней преподавал. Рисовал крыло в разрезе. Показывал, как поток воздуха его с разных сторон обходит. Создавая разницу энергий – источник сил подъемных. Понять возможно, но принять не получается. Каждый раз лишь веришь, что он сможет. Все случится так, как ты когда-то на доске мелом рисовал.

Нет, нет мистики. Ее твое сознание дорисовывает тому, что выглядит как чудо. Спроси меня сейчас, как все происходило. Как жил лагерь, как он быстро строился? Как создавалось все? Мы проводили смены, придумывали новое. Как было все это возможно? Дело в том, что я пять лет мечтал. Фантазии с избытком. Все ко всему готовые. Никого образ жизни наш не удивлял. Мы понимали, что всего двадцать один день нам дан, чтобы случилось то, что ребенок должен на всю жизнь запомнить. Увидеть то, что никогда до лагеря не видел, даже не мечтал. Если случится, станет он раскованным. В себя поверит. Будет опытным. Жизнь делать будет, а не исполнять как мыльный сериал.

Это заразно оказалось. Сначала привыкали взрослые. Потом дети, оказавшись здесь, слегка теряли головы. Я помню, во время встречи с министром финансов или экономики – я был с ним, как водится, сопровождал. Вопрос из зала. Тянет руку девушка: «Можно не ему, а вам? Так вот, вы говорили, что в Артеке все сбывается. Я мечтала полетать на воздушном шаре!» Министр мне: «Вы сможете?» – «Конечно!» Тут же Веронике написал. Нашли. У Белогорска, рядом со скалой. Вы ее из фильма помните. Там всадник безголовый проезжал. С утра все те, кто жили со спросившей в одной комнате, летят, встречая восход солнца. Я позже тоже полетал. Как происходит это? Точно не скажу. Но помните: не получается у тех, кто даже не мечтал.

Хрустальный замок

Часто во сне или на пробежке, оторвавшись от повседневной суеты, в мыслях или даже в мечтах я представляю себе нашу встречу. Где бы прошел, что сделал. За что подержался рукой. Что бы и как сказал, если бы спросили. Пригласили, позвали. Как бы выглядел? Готовился ли? И почему. Сначала бы обязательно отказался, так как нельзя заново полюбить то, что так сильно любил. Потом, опустив этот вопрос, мысленно все же оказывался там, где провел большую и яркую часть своей жизни. Хорошо, если попадал в ритм и узнаваемый слог любимых песен. Повезло, что они не поменялись с тех пор, а просто стали звучать ярче, четче, чеканя слог. В темени подмосковного утра можешь увидеть даже тот самый ландшафт. Представить и вдохнуть аромат воздуха. Кажется, что ничего не изменилось с тех пор, и оттого на душе стало легко, а ощущения внутри согрели тебя даже под ледяным дождем, бьющим в лицо. Это дождь, он тогда тоже бывал. Холодный – нет. Значит, это мне только кажется.

Я боюсь вернуться. Боюсь. Безумно. Опасаюсь разглядеть то, что не замечал, будучи погружен, увлечен, влюблен. Заведомо жду разочарования. Трезвой оценки домысленного, достроенного лишь в фантазиях. Мечтах. Не хочу, чтобы этот хрустальный замок разрушился так же, как многое обожаемое в моей жизни превращалось в тыкву вдруг. Либо без меня. Либо ею и было, но искусно подано. Умеем же, когда захотим. Как говорят строители, губы навести там, где еще конь не валялся. Умеем со вкусом, с одержимостью, волей, желанием. Даже страстью. С эмоцией, искренне. Неравнодушно. Так, как мало кто может еще. Это, как вирус, передавалось всем, и ощущался экстаз. Счастье звучит по-другому. Чаще всего его можно услышать только в полной тишине.

Наверняка я замечу многое. Что-то меня расстроит, что-то удивит. Порадует? Может быть. Но вряд ли. Это же не со мной. Мы так устроены, чертовы собственники. Эгоисты. Любим видеть себя в отражении. В воплощенном тобой. Узнаваемые черты, профиль, характер, стиль. Кто-то заметил, намекнул о схожести. А мы рады слушать. Поначалу слегка сомневаясь для приличия, потом принимать за чистую монету, не обращая внимания на мотивы того, кто говорит. И все же как бы порадоваться! На самом деле. Без натянутой улыбки. Обязательных слов. Искренне. Не за что-то, а просто. Как набраться сил и, как в фантазиях, зажмурившись или во сне, сначала сказать: «Я всегда испытываю счастье там, где могу быть настоящим». Остановить мгновение, услышать тишину и просто помолчать. Может быть, звон хрусталя напомнит тебе о том, что ты когда-то построил, только частично превратив мечту в жизнь.

Свободная стая

Как я тогда не догадался? Все же уже придумано давно. И не нужно складывать новых слов во фразы. Нет лучшего образа, более точного обращения. Артек – это свободная стая. Скрывая это внутри или реализуя себя вовне. Он такой, она такая. Свободная всего на двадцать один день. От привычек, стереотипов. Такая, как хочется, а не такая, как кому-то надо. Свободными дольше у людей быть часто просто не получается. Всегда находится причина потерять свободу. Отдать взамен. А там, вдали от всех, там, где тебя никто не знает, – как с чистого листа. Потому он, Артек, так притягателен. Награда. Убери ее, запри, и вмиг он перестанет быть самим собой. Таким, каким он, кажется, бывал, для многих был. Огромный лагерь – это еще не Артек. Ему свободы надо.

Я подступался к Киплингу. «Заповедь»[9] казалась мне достойной особого места. Читал ее школьникам первого сентября и пытался сделать клятвой. Да, ритуалы важны. Они удерживают стаю, дают ей ощущение общности. Но они должны в ней прорасти. Навешанные извне атрибуты, значки и ленты, флаги, даже мудрые и очень тонкие слова должны зазвучать сами в подходящий только для них момент. Войти в резонанс с настроением толпы и дать ей повод подумать о себе чуть лучше. Не сильно много. Хуже – можно. Это легко. Много одинакового, пошлого объединяет миллионы. Против. За – сложно. Особенно заставляя себя, делая над собой