100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 27

Тату

Нет, я не о молодых девушках – исполнительницах когда-то модных молодежных песен. Нет. Хотя они, наверное, тоже стоят того, чтобы о них написать. Вряд ли о них конкретно. Скорее о явлении. Таких, ставших популярными, набоковских эстрадных Лолитах на современный лад, пробуждающих в каждом слушающем что-то чертовски гумбертовское. Я о созвучном способе самоидентификации путем нанесения несмываемых рисунков на тело – татуировок. Они сильно помолодели. Стали значительно изысканнее, даже красивее. Потому распространились среди широких групп лиц, не только среди одной – одиозной, ранее определенной. Детей с татуировками я не наблюдал. Но вот вожатые или работники столовых встречались часто.

Лагерь – место, имеющее возможность сильно повлиять на ребенка. Нет, не сказать ему, как надо, или запретить. Прямое указание вряд ли возымеет вес, особенно для подростка. Сказанное всем, на автомате, разлетится фоном, который дети научились пропускать мимо ушей, глаз, себя. Особенно сейчас. Во времена лютой стандартизации всего. Даже того, что не имеет определения, единого образа, коннотации. Бело-черную жизнь, надеюсь, они воспринимают как контурную карту, куда можно добавить красок настолько, насколько хватит духа, позволит совесть и то, что было действительно впитано ими. Кому повезло – дома, из разговора с учителем. Нет, не тем, кто назван так по должности на время учебы, а встретился и остался в жизни навсегда. Среда влияет куда сильнее. Место, где можно больше, чем нельзя, производит свободных, само того не замечая. Жаль, что запрещать проще, чем позволять. Находить эту грань – труд, на который не многие готовы.

Мы не запрещали тату. В конечном счете это дело каждого. Но, понимая силу косвенного воздействия, авторитета взрослого в месте, где их меньше, чем везде, просили носить вещи, закрывающие их от глаз детей. Мы не вправе злоупотреблять влиянием, данным нам в этот двадцать один день. И тут дело совсем не в татуировках. Утверждать, как надо, может лишь праведник, коих среди нас не наблюдалось. В ином случае крайние убеждения – свидетельство глупости, ограниченности, часто банального страха. Делиться ими с детьми негуманно. Убеждать в них постыдно. Это умышленный вред ради сохранения себя. Потому рубашка с рукавом должна прикрывать то, что тебе нравится, не давая повода другим подумать, помыслить, представить. Нет доказательств, что это хорошо. Не будем мешать каждому решить, как оно есть на самом деле.

Пионер обязан быть вежливым

Все же просто. Если ребенок, то обязан быть вежливым. Должен. Кому? Всем. Ведь рядом взрослый. Жил дольше. Знает больше. Видел то, что стоящий перед ним, возможно, уже и не увидит. Прожил или пожил. Почему? Просто потому что. Это не требует доказательств, обсуждений. Аксиома. Так должно быть. Или до́лжно. Быть обязан вежливым. Здороваться, не ждать ответа. Не сверлить глазами. Не поднимать голос. Руку не подавать первым. Ну вы все это знаете сами.

А взрослый? Что взрослый? Он может крикнуть. Всему, ребенком сделанному, поставить оценку. Может даже все достигнутое обесценить, если считает это нужным, правильным. Не заметить, сказать что-то раздраженно, нервно, громко. Даже насильственно действовать: дать подзатыльник. Так бывает часто с нами. И не стоит лукавить. Мы же взрослые, нам можно. Главное, нужно объяснять, как правильно, ребенку. Требовать даже то, что не делаем сами. Потом удивляться, что с ними невозможно. Ругаются, курят. Нынче молодежь не та, что была раньше. Мы же были совсем другими.

Конечно! Как сделать невозможное возможным? Только быть такими, как хотим, чтобы были они. Научить, заставить, принудить невозможно. Заразить примером – можно. Быть такими, какими хотим видеть их, – трудно, но возможно. Всем взрослым. Вежливо здороваться. Обращаться к детям на «вы». Охраннику, сотруднику полиции сложно. Им нужно объяснять это день ото дня. Ребенку? Нет, взрослому. Водителю автобуса помогать девочке с багажом можно. Ему даже приятно будет, но не сразу. С непривычки сложно. Мы же привыкли, что всегда должны они. Так же, как привыкли, что для тех, кто начальник, мы тоже «они». Должны то, что не делают те сами. Я тоже грешен. Думал, что мне можно. «Мы» и «они» часто путал. Так и живем, все ждем, кто же начнет менять это порочное обязательство. Должны мы, они. Вы про детей? Они точно такие же, как мы. Чуть меньше, только лучше. Всем, кто работает в Артеке, знать это положено. А вы думайте, решайте сами.

Неравнодушие

Мандраж

Часто выходил на сцену. Перед тысячами детей. Каждый раз разных. И каждый раз боялся не быть услышанным. Хотел проникнуть глубоко. Максимально нагружая смыслами каждое слово. Поговорить, а не сказать. Чтобы то, что произошло с ними, не казалось случайностью. Чтобы ощущение их собственной уникальности, которым мы пытались наполнить двадцать один день смены, помогло им жить, любить, дружить, выбирать, а не смиряться с данностью, обстоятельствами. Как этого хочется и как всякий раз тяжело дается – сделать первый шаг, выговорить слово. В привычном ищешь опору. Подбираешь музыку, приветствие. И все же опасения, страхи, холод по спине и тяжесть ног не покидают тебя. Мандраж – свидетель неравнодушия. Нет, это не любительство. Не имеет отношения к профессии. Это человеческое существо. Искренность подкупает больше, чем что-либо до техники натренированное. Особенно когда перед тобой те, кто еще хотели бы верить.

Публичное выступление сейчас – нечастое для меня явление. Образование как таковое – редкая тема повестки дня. Если случается, как ни убеждай себя в том, что ты имеешь опыт, не отстал от проблематики, легкая неуверенность присутствует. Давно не выступал. Для общения использовал эпистолярный жанр. Даже в списках участников редко встречаешь знакомые фамилии. Ночью перед выступлением не спишь, встаешь до будильника, поставленного на пять с большим запасом. В голове крутятся мысли о предстоящем. Больше всего опасаешься показаться банальным в идеях, в образах, в форме подачи. Во всем видишь аналогии, мысли множатся, шлифуют друг друга, растут. Это крайне напряженное и вместе с тем продуктивное состояние. Сейчас или тогда – неважно. На встрече с пятью детьми, пятьюстами взрослыми или пятитысячной трибуной стадиона в Артеке. Выходя на сцену или садясь с кем-то за стол – переговоров, совещания, или столкнувшись по работе. На