Темный Лорд устал. Книга Vlll - Тимофей Афаэль Страница 5

Философия Мурзифеля была проста и проверена тысячелетиями: будь мягким и пушистым, пока окружающие соблюдают границы. Позволяй себя гладить, мурлычь, принимай угощения. Но если кто-то посмеет тронуть твою миску — становись монстром. Только так сохраняется порядок в этом хаосе, который люди называют цивилизацией.

Он закончил со сливками и принялся умываться. Лапа, язык, лапа, язык. Ритуал, который помогал вернуться в состояние благодушного спокойствия.

День прошёл не зря. Он напомнил кучке зарвавшихся торгашей их место в пищевой цепи. Получил отличные сливки от Степана. И впереди ещё целый вечер, который можно провести на крыше, наблюдая за закатом и размышляя о судьбах мироздания.

Жизнь определённо удалась.

Мурзифель дочищал блюдце, когда это случилось.

Язык замер на полпути. Уши дёрнулись и развернулись на северо-восток, в сторону Котовска. Тело напряглось само по себе. Чистый инстинкт, вбитый миллионами лет эволюции.

Со стороны Завода шла волна.

Что-то ударило по нервам, прокатилось по позвоночнику, заставило шерсть подняться дыбом. Мурзифель знал это ощущение — он чувствовал его в старые времена, когда Хозяин переставал сдерживаться и начинал творить по-настоящему.

Но тогда это была сила разрушения. Сейчас — что-то иное.

Энергия, которая хлынула с северо-востока, пахла жизнью. Словно кто-то открыл кран, из которого полилась сама суть бытия.

Хозяин перестал сдерживаться, понял Мурзифель. Он начал что-то строить.

— Мурз? — голос Степана донёсся откуда-то издалека. — Ты чего застыл?

Кот не ответил. Он спрыгнул со стола и направился к двери, даже не оглянувшись на недоеденные сливки.

Что бы ни происходило на Заводе, он хотел это увидеть.

Глава 2

Князь Долгорукий

Зал Совета Кланов располагался в западном крыле Сенатского дворца, и попасть туда можно было только через три контрольных поста, сканер сетчатки и коридор с подавителями магии. Меры предосторожности, которые ввели ещё при деде нынешнего Императора, после того как один из князей попытался решить спор о наследстве файерболом прямо во время голосования.

Долгорукий прибыл первым, как и полагалось председателю. Он занял своё место во главе круглого стола — формально круглый означал равенство, но кресло председателя стояло на возвышении в полступени — и разложил перед собой папку с материалами. Бумага, не планшет. Старомодно, но бумагу нельзя взломать.

Зал заполнялся постепенно. Первым явился Юсупов — грузный старик с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами, в которых хитрость давно победила всё остальное. За ним Демидов, моложе других лет на двадцать, с хищной улыбкой и манерами человека, который привык покупать всё, включая людей. Строганов пришёл последним из присутствующих лично, извинился за опоздание голосом, в котором не было ни капли раскаяния, и устроился в кресле с видом человека, считающего своё время слишком дорогим для подобных собраний.

Над пустующими местами загорелись голограммы — Шуйский из своего поместья, ещё двое из провинций. Технологии позволяли присутствовать, не утруждая себя перелётом.

У дальней стены, в тени колонны, сидел генерал Брусилов. Он не был членом Совета и не имел права голоса, но Долгорукий пригласил его специально. Пусть видят человека, который будет исполнять их решение. Пусть смотрят ему в лицо, когда будут подписывать приказ.

Брусилов выглядел так, словно его вырезали из гранита и забыли отполировать. Квадратная челюсть, волосы цвета мокрого асфальта, шрам на левой руке, который он даже не пытался скрывать. Форма сидела на нём как вторая кожа. Он не шевелился, не смотрел по сторонам, просто ждал — с терпением человека, который провёл жизнь в ожидании приказов.

Когда последняя голограмма стабилизировалась, Долгорукий поднялся.

— Благодарю, что нашли время, — начал он негромко. В этом зале не нужно было повышать голос, акустика доносила каждый шёпот до самых дальних углов. — Понимаю, что вызов был внезапным, но обстоятельства не терпят отлагательств.

Он раскрыл папку и положил на стол первый лист — спутниковый снимок Воронцовска, испещрённый красными отметками.

— Вчера в четырнадцать ноль ноль по столичному времени губернатор Громов был низложен. Его резиденция захвачена, связь с ним потеряна. Власть в регионе перешла к вооружённой группировке под командованием Калева Воронова.

Юсупов шевельнулся в кресле.

— Воронов? Это тот мальчишка с Эдемом? Я думал, его давят блокадой.

— Давили, — согласился Долгорукий. — Теперь он давит в ответ.

Он выложил на стол следующий снимок — колонна бронетехники на ночной трассе. Угловатые силуэты, непривычная конфигурация башен.

— Это военный переворот, господа. Воронов задействовал тяжёлую технику, о существовании которой мы не подозревали. Экзоскелеты неизвестной модели, рельсовое вооружение, кибератака, которая за двадцать минут ослепила всю систему связи региона.

Демидов подался вперёд, разглядывая снимки.

— Откуда у него такие игрушки? Это же не кустарное производство.

— Мы выясняем. Пока безрезультатно.

Строганов постучал пальцами по столу — нервная привычка, которую он так и не сумел изжить.

— И что с Громовым? Он жив?

— Неизвестно. Возможно, захвачен. Возможно, мёртв. В любом случае, он больше не контролирует регион.

Долгорукий выдержал паузу, давая информации осесть в головах собравшихся. Он видел, как меняются их лица. Каждый из них уже прикидывал, чем это грозит лично ему.

— Господа, — он понизил голос, и присутствующие невольно подались ближе, — я собрал вас не для того, чтобы оплакивать Громова. Громов был инструментом, и он сломался. Меня беспокоит другое.

Князь обвёл взглядом стол.

— Сегодня Воронов забрал мой регион. Завтра он придёт за вашими заводами, — кивок в сторону Демидова. — За верфями на Нирве, — взгляд на Юсупова. — За торговыми путями через восточные провинции.

Строганов дёрнулся, словно его укололи.

— Он создал прецедент, — продолжал Долгорукий. — Маленький клан поднялся против назначенного губернатора и победил. Если мы не ответим жёстко, быстро и показательно — через месяц полыхнет вся Империя. Каждый амбициозный барон решит, что старые правила больше не работают.

Повисла тишина. Даже голограммы, казалось, замерли.

Юсупов откашлялся.

— И что ты предлагаешь, Дмитрий?

Долгорукий посмотрел на генерала Брусилова. Тот по-прежнему не двигался, но в его глазах появилось что-то похожее на интерес.

— Войну, — сказал князь просто.

Слово «война» повисло в воздухе, и Долгорукий наблюдал, как оно действует на присутствующих. Демидов подобрался, в его глазах мелькнул голодный блеск — для железного короля война означала заказы на технику, снаряды, броню. Строганов, напротив, поморщился, словно надкусил лимон. Голограммы зашевелились, обмениваясь беззвучными репликами на отключённых каналах.

Юсупов заговорил первым. Он всегда говорил первым, когда пахло деньгами.

— Война — это дорого, Дмитрий, — старик сцепил пальцы на животе и откинулся в кресле