Таксист из Forbes 2 - Ник Тарасов Страница 3

Фотографии счетов, офшорные схемы и проводки.

Всё на месте. Копия уже лежит в зашифрованном облаке, ключ от которого — в моей голове.

Но это оружие отложенного действия. Стратегический запас. Если я вывалю это сейчас, подниму шум… Меня просто задавят ресурсом. Купят следователей, объявят записи фейком, а меня — сумасшедшим шантажистом. Компромат хорош, когда ты сидишь за столом переговоров с козырями в рукаве и армией юристов за спиной. А сейчас я — таксист с долгами по коммуналке.

Я выдернул флешку и спрятал обратно.

Надо было поспать.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался представить шум прибоя. Старый трюк для релаксации.

Вместо прибоя в голове крутились цифры. Даты и сроки.

Двадцатое число. Сегодня двадцатое…

Стоп.

Мысль ударила током, заставив выпрямиться. Сон как рукой сняло.

Ярославский вокзал.

Камера хранения.

Автоматическая ячейка.

Номер двести семнадцать.

Я оплатил её ровно на месяц. Тридцать суток. Чек я сжег, код помнил.

Когда это было? Перед самым вылетом.

Двадцать дней.

Прошло двадцать дней.

В ячейке лежал не компромат. Не золото и не бриллианты. Там лежал маленький черный блокнот Moleskine в твердой обложке. А внутри, записанная seed-фраза. Копия разворота была еще в ячейке в швейцарском банке. Но туда, в теле Гены и с его документами, меня никто не пустит и на пушечный выстрел.

Двенадцать английских слов. Ключ к холодному криптокошельку.

Три миллиона четыреста тысяч долларов в USDT и биткоине.

Мой «золотой парашют», который я готовил на самый крайний, чернейший день. И этот день настал, а я… я сначала откладывал, а потом в суете забыл о сроках хранения. Вылетело. Звучит бредово, но в вихре переселения душ, выживания, Гены, такси, Барона и бабушки этот факт просто выпал из оперативной памяти.

Тридцать минус двадцать.

Осталось десять дней.

Через десять дней срок аренды истечет. Ячейка откроется автоматически и её изымут.

Придет сонный сотрудник вокзала. Или клининговая служба. Выгребут содержимое в черный мешок. Старый блокнот? В мусор. В шредер. На свалку.

Три с половиной миллиона долларов превратятся в труху.

Воздух в кухне вдруг стал густым и таким вязким, что дышать стало нечем.

Это не просто деньги. Это не цифры на экране.

Это свобода.

Это лучшие врачи для бабушки Зины — хоть в Швейцарии, хоть в Израиле. Это возможность исчезнуть и раствориться, купить новые документы, сменить лицо, уехать на край света и начать все с чистого листа, но уже не с позиции нищего таксиста, а с позиции короля.

Это моя жизнь.

И она сейчас тикает на таймере в железном ящике на вокзале, посреди запаха пирожков и выхлопных газов, в сотне километров отсюда.

Сердце внутри грудной клетки сделало кульбит и забилось где-то у горла, мелко и часто, как у пойманной птицы.

Ладони моментально стали влажными. Противный и липкий пот выступил на лбу.

— Спокойно, — сказал я вслух. Но голос дрогнул.

Это была не моя реакция.

Макс Викторов в таких ситуациях становился ледяной глыбой. Адреналин делал мое мышление кристально чистым, время замедлялось и эмоции отключались. У меня всегда был холодный расчет.

Но это тело… тело Гены Петрова не знало таких перегрузок.

Для Гены сумма в миллион рублей была пределом мечтаний. А три миллиона долларов — это абстракция, величина, от которой плавится предохранитель.

Его вегетатика дала сбой.

Меня замутило. К горлу подкатил ком. В глазах потемнело и стены кухни начали сужаться, давя на виски.

Паническая атака. Классическая и вульгарная паническая атака.

Я вскочил, опрокинув стул. Грохот ударил по ушам.

В ванную. Быстрее.

Я ввалился в тесный санузел, ударил по крану. Ледяная вода хлынула с шумом.

Я подставил руки под струю, потом, не раздумывая, плеснул в лицо.

Холод обжег кожу, возвращая в реальность. Еще раз. И ещё.

Я вцепился мокрыми руками в края раковины, глядя в зеркало над ней.

Оттуда на меня смотрел Гена.

Красные прожилки в белках глаз.

Жалкое зрелище.

— Соберись, Петров, — прошипел я своему отражению, капли воды стекали с подбородка на футболку. — Соберись, твою мать!

Я дышал, как загнанная лошадь. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Ты выходил сухим из таких замесов, где ломались люди со стальными нервами.

А сейчас тебя трясет от мысли о блокноте?

— Соберись! — сказал я жестко, глядя прямо в расширенные зрачки отражения.

Дрожь в руках начала утихать. Сердце сбавило ритм, перестало колотиться о ребра.

Десять дней. Это вечность.

Я доберусь туда и заберу своё.

Я вытер лицо полотенцем, жестким и пахнущим дешевым порошком.

Теперь я точно знал, что мне делать.

В голове почему-то всплыл старый анекдот:

' — Я не справлюсь.

— Больше уверенности!!!

— Я ТОЧНО не справлюсь!'

Нет. Я справлюсь. Точно справлюсь.

* * *

Я сидел на кухне, гипнотизируя взглядом клеенку с узором из подсолнухов. Под рукой лежала всё та же зеленая тетрадь в клетку — наследие Гены, где он когда-то вел учет халтур по ремонту стартеров. Теперь страницы заполнял я.

Ручка с нажимом царапала дешевую бумагу. Буквы плясали, но стратегический план ложился на лист ровными, чеканными строками.

Первым делом — маскировка. Одежда должна быть не просто неприметной, а никакой, серой и мешковатой, стирающей силуэт и превращающей меня в пустое место для любого наблюдателя.

Маршрут я прорисовывал в голове, избегая прямых линий. До вокзала — на электричке. В Москве нырну в метро, сделаю пару петель с пересадками, чтобы выйти на «Комсомольской», причем строго через радиальную. Тайминг — жесткий: час пик, самое «пекло», восемь-девять утра. Толпа — лучший камуфляж, когда камеры перегружены потоком лиц, охрана ошалевшая, а внимание рассеяно. Я должен стать битым пикселем в этом людском море.

Отход планировался зеркальным, но по другой ветке, со сменной курткой в рюкзаке, чтобы сбить ориентиры.

Я отложил ручку и посмотрел на исписанный лист, чувствуя, как уголок рта ползет вверх. Раньше я так планировал поглощения корпораций, а теперь — поездку за блокнотом.

«Операция Ярославский».

Звучит как название военной кампании или сделки поглощения на сотни миллионов долларов. А на деле — поход за блокнотом в камеру хранения вокзала. Но ставки от этого меньше не становятся.

На кухне было тихо.

Проблема была в другом шуме.

Я потер виски, пытаясь унять пульсацию. Даже здесь, в пустой квартире, в три часа ночи, «Интерфейс» не давал покоя. Ночью город затихал, акустический шум исчезал, и сенсоры в моей голове выкручивали чувствительность на максимум. Чужие эмоции просачивались сквозь бетонные перекрытия, как ядовитый газ.

Прямо подо мной явно «датый» Виталик смотрел телевизор.