Версальские феи - Клэр Поллард Страница 3

не случится ничего дурного, если только ты послушаешь моего совета. Скажи отцу, что сначала у тебя должно быть платье, в точности повторяющее цвет неба. Это будет невозможно сделать». И вот юная принцесса, вся дрожа, пришла к отцу. Но едва он услышал ее просьбу, как тут же позвал лучших портных и приказал им сшить платье цвета неба – сейчас же, или он их всех повесит. И на следующий день принцесса получила свое платье. Это было самое настоящее голубое небо – переменчивое, сияющее.

Тогда крестная дала новый совет: «Попроси у него платье, в точности повторяющее цвет луны. Вот это уж действительно невозможно!» Но, как вы понимаете, нет почти ничего невозможного, когда ты самый могущественный правитель, какого когда-либо знал мир. Король позвал вышивальщиц, пригрозил им, и через четыре дня платье цвета лунного света было готово, – когда оно висело в темном шкафу, то даже излучало призрачный свет.

«Хорошо, – сказала крестная, в этот раз с несколько более озабоченным видом. – Давай попробуем еще раз – платье, сияющее, как солнце! Что они могут с ним сделать – поджечь?» На этот раз король позвал ювелира и повелел соткать полотно из золота и драгоценных камней, предупредив, что, если он не выполнит приказа, ему отрубят голову. Через неделю ювелир принес готовое платье: его свет так слепил глаза, что на сетчатке каждого, кто его видел, оставались маленькие плавающие точечки.

Вот то, что нравится Перро в этой сказке, – ее узор. Ритм. Формы, которые принимают вещи. Он вообще любит все красивое и изысканное: фрески, гиацинты, часовщиков, марципаны, крылья бабочек, золотую посуду, фонтаны, хорошую обувь, соловьиное пение… Он эстет. Несмотря на все его разочарование в версальском дворе, он старается гордиться тем, что помог там создать, – цивилизацией.

Публика внимательно слушает – Шарль сумел покорить ее, – и он продолжает свой рассказ:

– Принцесса знала, что должна поблагодарить короля, но слова застряли у нее в горле. И вновь крестная мать шепнула ей на ухо совет: «Знаю! Попроси у него плащ из шкуры того самого осла из королевской конюшни. Он любит этого осла. Либо я очень сильно ошибаюсь, либо он не убьет его ни за что на свете».

Это была самая лучшая идея из всех, но крестная не понимала, что желание короля лечь в постель с собственной дочерью затмило для него сейчас все прочие соображения. Его снедало неутоленное желание – чувство, которого он, благодаря своему положению, никогда раньше не испытывал. Почти без промедления он выкрикнул приказ. Через несколько минут перед принцессой положили еще теплую шкуру королевского осла: окровавленную, с дурацкими ушами, торчащими зубами и полными слез глазами. «Довольно, дитя, – сказал король. – Завтра мы поженимся».

Теперь и принцесса, и ее крестная испугались по-настоящему. Крестная решила, что единственный выход для девушки – бежать, переодевшись в ослиную шкуру. Она сложила в сундук одежду принцессы, пудру, зеркальце и украшения и дала ей волшебную палочку, велев коснуться ею земли, когда захочет, чтобы сундук появился перед ней. Но дальше уж девушке предстояло справляться самой. И вот в то утро, когда должна была состояться ее свадьба с отцом, принцесса пропала.

Как только Перро произносит это, он вдруг чувствует холодок. И понимает, что не в силах поднять глаза на мадам д’Онуа: он ведь знает (и надо же было ему, глупцу, выбрать именно эту сказку для своего дебюта!), что эта история отчасти о ней. Теперь он вспоминает, как шушукались в залах Версаля, когда она вновь появилась в городе несколько лет назад и открыла салон.

Ходили слухи, что отец мадам д’Онуа выдал ее замуж за барона д’Онуа еще совсем девочкой – из финансовых соображений. Барон, конечно, не был настоящим бароном, а просто пьяницей-развратником, купившим дворянский титул. А потом, после многолетних слухов о том, что он дурно обращается со своей молодой женой и подвергает ее всевозможным унижениям (и после того, как она, бедняжка, потеряла двух из трех своих детей), он был заключен в Бастилию за измену, поскольку во всеуслышанье выразил недовольство королевской налоговой системой.

Но затем – такой вот неожиданный сюжетный поворот – барона освободили. По слухам, на него возвели напраслину и он сумел в конце концов доказать свою невиновность. Все это было заговором мадам д’Онуа, ее матери и двух мужчин (очевидно, их любовников), чтобы упрятать барона в тюрьму по ложному обвинению! Двое мужчин были обезглавлены, а сама мадам д’Онуа заключена в башне вместе с новорожденным третьим ребенком, но сумела выбраться через окно.

Уж не бежала ли и мадам д’Онуа, переодевшись в ослиную шкуру? И тот же вопрос, над которым ломали головы при дворе, разумеется, всплывает сейчас в уме Перро: как же так вышло, что теперь, через столько лет, ей позволено сидеть здесь, в Париже, в самом сердце этого салона?

Сказка о хорошей девочке

Вы должны меня простить: это была большая ошибка – не начать этот рассказ с самого начала, то есть прямо с рождения. Сказки рассказывают нам о людях и характерах – об их развитии, обстоятельствах, о сложной сети взаимоотношений, об их поступках и следствиях этих поступков, о том, как им улыбалась или не улыбалась удача, – и истинное начало для любого персонажа – рождение, как его истинный конец – смерть. О, если вы предпочитаете встретиться со смертью попозже, мы можем не заканчивать ею сказку, но должны же, по крайней мере, признать, как взрослые люди, что такой конец – тоже своего рода поворотный момент. А эта сказка, должна вас предупредить, предназначена именно для взрослых.

Итак, начнем с самого рождения. В эти времена роды зачастую протекают трудно, и многие женщины умирают. Некоторые из них слишком юны: их выдали замуж лет двенадцати-тринадцати; некоторым уже под пятьдесят, и они вынашивают больного четырнадцатого ребенка; некоторым просто не повезло. Часто они умирают от кровотечения – жизнь изливается из них, собираясь лужицей, пока крови не останется так мало, что она уже не может заставить сердце биться, – или от инфекции, или от рук врачей, которые и знают-то всего ничего, но платят им хорошо, в основном за то, чтобы они успокаивали других мужчин, заверяя, что ничего больше сделать было нельзя, – а это делает появление в вашем доме фигур в черных мантиях весьма опасным.

Но вот мадам д’Онуа, которая родилась, конечно, никакой не мадам (не абсурдно ли звучат титулы применительно к таким крошечным, почти незрячим, непрерывно испражняющимся созданиям, как человеческие детеныши?), а всего лишь маленькой Мари-Катрин, мало-помалу выползает из материнской утробы на кровать в Нормандии в 1652 году. Ее темно-синяя головка покрыта слизью, алые лепестки один за другим падают