13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 37

– Ничего не замечаешь? – с упрёком спросил дедушка Миша из кресла.

– Н-нет, – испугалась я: ну ёлка, блин, ну хватит уже лысеть, я ж опоздаю.

– А внимательно если? – подначил дедушка.

Тогда я увидела, что под пластмассовым Морозом белеет бумажный уголок. Подошла, потянула за него, в руках оказался конверт. А в нём – пачка денег. Моя последняя в этом году зарплата, она же квартплата за будущий месяц.

– Пересчитай, – приказал довольный дедушка Миша, который обычно запрещал пересчитывать купюры.

– Ого, – сказала я. – Здесь… чуть больше.

– Не чуть, а значительно, – обиделся дед, и тапочка слетела с его ноги. – Подарок купи отцу своему от меня. Ну и себе оставь, тебя тоже с наступающим, как говорится.

– С-пасибо. – Я почему-то поклонилась, как японцы в кино. – И вас.

У меня не было для деда Миши ответного подарка, о чём мгновенно сообщил пробежавший по позвоночнику холодок. Я лихорадочно соображала: что же выдать за презент? Что есть в рюкзаке подходящего? Библиотечный том «Переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским»? Конспекты по теорлиту с полуоторванной обложкой? Помада Kiki, тон 17 «кофе с молоком», почти новая? Мохеровый свитер – розовый, – который забыла в Вознесенском Голубушкина? Колготки Omsa черные 40 ден, специально под праздничное платье (лучшие от Парижа до Находки)? Фиолетовый тряпичный ёж с криво посаженным пупком, потёртый, но не сломленный? Нет, ежа не отдам, я с ним сплю, и считается, что он приносит удачу … О! Есть вафельные полотенца, три штуки, разноцветные. С цыплятами! Той-бабушка всем такие дарила на 8 Марта, а мама сбагрила их мне в Москву в сентябре, о чём я вспомнила только что.

– Погодите. – Я бросилась в прихожую за рюкзаком. Полотенчики мои золотые, где же вы? И чего такие помятые? Ишь как вас Грозный с Курбским деформировали… – С Новым годом, Михаил! Никитич.

Дедушка Миша (Никифорович, кстати) растерянно держал в руках сморщенный пакет с цыплячьими полотенцами, провожал меня.

– Что ж, будем надеяться, не последний раз тебе деньги даю. – Он говорил насмешливо, но как будто был тронут.

– Да конечно, – осмелела я. – Вы же доживёте… до следующего месяца?

– Я-то доживу, – снова вскинулся дед. – А вот сдашь ли ты сессию, неизвестно… Может, и не надо будет уже квартиру-то снимать.

Под этот оптимистичный прогноз я с рюкзаком, в кармашке которого сидел фиолетовый ёж-талисман с кривым пупком, вырвалась из суперчистой квартиры на улицу, на мороз, и побежала к метро.

На платформу Царицыно я прибыла последней. Вся сто вторая – ну, почти вся, за исключением пары слабаков, решивших праздновать дома с семьями, и Бестужева, который должен был встретить нас уже в Серпухове, – галдела, курила и пританцовывала вокруг сваленных в кучу рюкзаков, сумок и пакетов. Моё появление вызвало ажиотаж. Донеслось разное: «Вообще-то уже 15:57!» (Яна Яцкевич), «Явление последнее, входит Василева!» (Светка Пронина), «Да ладно, Светик, человек с работы!» (Мишлен), «Ой, Фросечка, ура! А свитер мой…» (Голубушкина). Алейник приветствий не изрекала, схватила меня по-хозяйски за локоть, приобняла одобрительно: мол, успела, молодец. Несколько незнакомых человек, тоже ждавших электричку, покосились на нашу компанию и, не сговариваясь, передвинулись вперёд по платформе примерно на расстояние одного вагона. Не верили, что влезут куда-то, куда влезем все мы.

– Нет, ну я схожу тогда за чебуреками! – решительно произнёс Петя Ермолаев и зашагал в сторону заснеженных ларьков, от которых чем-то жареным, предположительно чебуреками, и пахло.

– Что значит «тогда»? – возмутилась Алейник. – Ефросинья не опоздала, так давайте опоздает Пётр?

Ермолаев не реагировал: его ждала горячая еда. Храбрых и Удалых синхронно придвинули к себе каждый по рюкзаку – очевидно, ермолаевскому. Опоздает он, зато не опоздают его вещи, такая была логика. После дачного инцидента эти двое временно вели себя как шёлковые.

Внезапно народ на платформе пришёл в движение: значит, показался лоб электрички. Сто вторая затушила сигареты, прекратила галдёж, похватала из центра круга вещи и встала на низкий старт – готовился штурм вагона. Алейник беспомощно оглядывалась и ругала чебурекоустремлённого Ермолаева.

С интуицией у нашей компании, видимо, было не очень: поезд остановился так, что мы оказались ровно посередине между открывающимися дверьми в вагон. Половина группы побежала к правым, половина к левым. Мы с Алейник шли налево предпоследними (она посекундно оборачивалась), прикрывал нас Митя Завадский, навьюченный аж тремя рюкзаками, в том числе почему-то моим.

– Ежа не вытряхни, – попросила я, неблагодарная, Митю, когда он, чтобы перевесить рюкзак поудобнее, сильно дёрнул плечом.

– М? – переспросил Митя, тем же плечом подвинув правый наушник: он, оказывается, ещё и музыку слушал.

– Ёж! – крикнула я, хотя кричать было уже не обязательно. – В рюкзаке мой ёж, фиолетовый, не потеряй.

– Ёж пристегнут, ёж в безопасности, – без тени улыбки сообщил Митя, и с этими словами мы оказались в мокром тамбуре.

Мы-то оказались, а Ермолаев нет. Я заметила его высокий силуэт снаружи, под табличкой «Царицыно». Перед собой Петя, как заправский официант в дорогом ресторане, держал гору чебуреков на бумажной прямоугольной тарелочке. Он бежал к вагону, делая длинными ногами впечатляющие прыжки, но явно не успевал. «Бли-и-и-н!» – произнесла Алейник и дёрнулась назад на платформу. Митя Завадский молча задвинул её обратно и сделал знак рукой: всё ок, ёж пристегнут. Стукнули двери тамбура, и тут же из глубины донеслись звуки баяна и не попадающий в ноты пьяненький голосок: «Толька-а-а песня-а-а остаётся с челове-кам!» «Песня остаётся с человеком, Петя остаётся с чебуреком», – подумала я. Вагонные двери стали медленно, с извинительным стоном, закрываться.

– Стоп-кран дёрните кто-нибудь! – взмолилась Алейник.

И тут откуда-то вынырнул коренастый Дима Дагиров, они с Митей схватили створки дверей, каждый свою, слаженно так, будто делали это тысячу раз, и растянули их ровно до той степени, чтобы добежавший Ермолаев впрыгнул в тамбур со словами: «Таська, харэ вопить, я тебе пирожок купил!»

Потом Алейник ещё немножко побила смеющегося Ермолаева, а он немножко порассказывал о своих приключениях у ларька («Тётка сдачу давать не хотела, так там сдачи на целый беляш, ну и пришлось…»), а машинист немножко поорал в хрипучее радио: «Не держите двери! Двери не держите!!! Следующая Покровская», – и мы наконец поехали.

Ермолаев, прожорливый, но не жадный, почти всю чебуречно-пирожковую стопку распределил между тамбурными знакомыми. Стоял только и кусал блаженно то от одного чебурека, то от другого и выгибал спину, когда из них вытекал сок, – чтобы не испачкать куртку.

Мне достались пирожок с повидлом и уютное место в самом углу: туда меня аккуратно передислоцировал Митя и рюкзак с ежом разместил рядом.