Вегеций и император - Андрей Валерьевич Банников Страница 12

href="ch2.xhtml#id278">[205]. Что же касается жителей восточных стран, то они совершенно непригодны в военном деле, так как «не обладают твердостью и упорством в рукопашном бою», а также «боятся ран, поскольку знают, что в них мало крови»[206]. Для Вегеция это не просто теоретические рассуждения. Он горд тем, что римляне всегда умели искусно набирать рекрутов[207]. Италия и Балканский полуостров как страны с умеренным климатом должны были предоставить самых пригодных для службы новобранцев. И в этом случае деление единой (де-юре) Империи на зоны, контролируемые различными правительствами, не имело в его глазах никакого значения[208].

Э. Гиббон первым предположил, что «Эпитома» была посвящена Валентиниану III[209]. Однако, как отмечалось, молчание Вегеция о захвате Рима Аларихом, казалось бы, сразу же ставит эту гипотезу под сомнение. Впрочем, можно предположить, что судьба Рима была известна Вегецию, и если бы он писал через несколько лет после этого трагического события, то, наверное, не стал бы обходить его вниманием; но если Вегеций работал над трактатом на 20–30 лет позже, то мог уже не столь болезненно относиться к произошедшему и счел неуместным напоминать о наполовину затянувшихся ранах города[210]. В подтверждение этой мысли можно привести слова Орозия, который, заканчивая свою «Историю» (ок. 417 г.), так изобразил состояние Вечного Города: «Сколь бы ни была свежа память об этом событии, все же, если бы кто увидел многочисленность римского народа и услышал его многоголосие, посчитал бы, что ничего и не случилось, как сами они и признают, если бы только о вторжении не давали знать немногочисленные следы от пожара, существующие и поныне»[211].

Нельзя также исключать вероятность того, что Вегеций не хотел говорить о захвате Рима только потому, что это неизбежно бросило бы тень на императора Гонория — дядю Валентиниана III — виновного за ситуацию, сложившуюся в Италии в начале V в.[212]

Наконец, возможно, что Вегеций не желает упоминать об ужасной трагедии, обрушившейся на римский мир, исключительно из апотропеических соображений.

Доказательство того, что Вегецию были известны события первого десятилетия V в., видят в его ремарках, касающихся Пунических войн[213]. Он будто бы проводит параллели между этим временем и событиями не столь отдаленной истории, видя в Алари-хе нового Ганнибала; поэтому упоминание о многочисленных поражений римлян, понесенных от готов, нужно считать аллюзией на кровопролитные столкновения на Балканском полуострове и в Италии в конце IV — начале V в.

Итак, что нам известно о Валентиниане III?

Валентиниан родился в 419 г. Он был сыном императора Констанция III (421 г.) и Галлы Плацидии, сестры Гонория. После смерти отца Валентиниан вместе со своей матерью и сестрой был отправлен[214] в Константинополь ко двору Феодосия II (401–450 гг.)[215]. Когда умер Гонорий (423 г.), власть на Западе захватил примицерий нотариев* Иоанн (гот по происхождению), которого поддержали полководцы Флавий Аэций и Флавий Кастин; его власть признали Италия, Галлия и Испания[216]. Однако Феодосий II отказался легитимизировать произошедший переворот, предоставил Валентиниану статус цезаря и отправил на запад свои войска. Равенна, где попытался укрепиться Иоанн, сдалась без сопротивления, а сам узурпатор был казнен.

Валентиниан смог утвердиться в качестве императора Западной Римской империи. Реальные бразды правления оказались у его матери Галлы Плацидии (до 437 г.) и Флавия Аэция, получившего пост магистра армии в Галлиях (magister militum per Gallias).

Более 20 лет Аэций успешно защищал Западную империю от варваров и в 451 г. на Каталаунских полях нанес поражение Аттиле. Валентиниан стал опасаться влияния магистра, поэтому, легко поверив слуху, что тот готовит государственный переворот, он приказал убить великого полководца (454 г.)[217]. Однако в скором времени Валентиниану пришлось расплатиться за свое преступление: Оптила — букелларий[218] Аэция — на глазах многочисленных свидетелей заколол императора на Марсовом поле (455 г.).

Первым доводом в поддержку кандидатуры Валентиниана III как наиболее вероятного адресата Вегеция может считаться юный возраст императора, получившего власть в шесть лет. Второй основан на сообщении комита Марцеллина[219], согласно которому Паннонией в течение 50 лет владели гунны, но в 427 г. римляне вернули ее себе[220]. Возврат Паннонии должен был привести к восстановлению дунайской линии пограничных укреплений, что подтверждается сообщением Вегеция о курсирующих по реке кораблях[221]. Наконец опасность, исходящая от гуннов, на которую (как считается) указывает Вегеций, также ассоциируется с периодом правления Валентиниана III[222].

В итоге выдвигается предположение, что I книга «Эпитомы» была преподнесена Валентиниану III спустя некоторое время после его восшествия на императорский престол, а три последующие — в течение следующих десяти лет[223].

Если резюмировать предложенную гипотезу, то она базируется на контаминации двух свидетельств: одно из них принадлежит Вегецию, утверждающему, что в его время Дунай патрулируется римскими сторожевыми судами, другое — сообщение комита Марцеллина, касающееся Паннонии. Но если рассмотреть имеющиеся данные о каждом из этих фактов в отдельности, то станет очевидным, что их соединение произведено искусственно и потому не может считаться убедительным.

Данные источников позволяют утверждать, что флот представлял собой важнейший элемент в структуре римской пограничной обороны балканских провинций задолго до Валентиниана III. Патрулирование Дуная было восстановлено, вероятно, вскоре после заключения мирного договора Феодосия I с готами. Поэтому, когда в 386 г. огромное войско готов-гревтунгов, к которым примкнули другие варварские племена, попыталось переправиться на римский берег на 3000 челноках, они были встречены римскими кораблями и потерпели такое поражение, что, как сообщает Зосим, река и ее берега покрылись бесчисленными трупами[224].

Однако сторонники поздней датировки «Эпитомы» полагают, что в данном случае в речном сражении приняли участие не военные суда, а специально собранные для такого случая баржи[225]. Этот довод (хотя и ничем не подтвержденный) можно было бы принять во внимание, если бы не указ Феодосия II от 412 г., адресованный магистру армии во Фракиях (magister militum per Thracias), который требует провести реорганизацию флотилий Мёзии и Скифии. Магистру предписывалось построить 90 новых и отремонтировать 10 старых кораблей для мёзий-ского участка Дуная, а для скифского — 110 и 15 соответственно. Кроме того, указ обязывает ежегодно ремонтировать старые и строить новые суда с таким расчетом, чтобы через семь лет состав флотилий полностью обновился[226].

Обратим внимание: указ обязывает провести реорганизацию флотилий Мёзии и Скифии, а не их воссоздание. Следовательно, сторожевые эскадры стояли на Дунае уже до 412 г., а значит, у нас есть основания полагать, что и в 386 г. вторжение варваров было отражено с помощью военных кораблей, а не собранных отовсюду барж.

Существование дунайских флотилий очевидным образом ставит под